Я, ты и любовь - Джасинда Уайлдер

Ну, блин… Я тоже этого хочу.

Волнение прошло.

Я почувствовала, что сердце творит что-то странное — раздувается, гулко и неровно стучит, сладко болит, и поняла, что решилась.

Я прикусила губу.

— Ч-черт… Ты с ума сошла, детка. — Его голос превратился в рык дикого зверя.

Я даже не уловила его движения. Только что Колтон лежал рядом, а в следующее мгновение расплющил меня, губы раскрыли мои, и, верный слову, он взял мою нижнюю губу в рот и сосал ее, щекоча языком. Меня потрясло и шокировало внезапное неистовство его поцелуя, но я растаяла в блаженстве, едва он начал посасывать мою губу. А затем просто растеклась, как мягкий воск, потому что Колтон вдруг сразу стал нежным, взял мое лицо ладонями и смотрел на меня, едва касаясь моих губ, а потом поцеловал медленно и так глубоко и прекрасно, что я… забыла себя. Рот Колтона завладевал моим, властвовал надо мной, похищал сердце, отбирал мое тело.

Мы целовались и раньше, и всякий раз я готова была поклясться, что это лучший поцелуй в моей жизни. Со стесненным сердцем я призналась себе, что это лучше, чем с Кайлом. Поцелуи Колтона причиняют боль, но настолько сладкую, глубокую и ни с чем не сравнимую, что я просто не знала, как быть.

А в этом поцелуе я… растворилась. Меня не стало. В этот момент я поняла, что принадлежу Колтону. Он так и сказал: я — его. Как это получилось, не знаю, но очень хочу узнать.

— Последний шанс, Нелли, детка… — это даже не шепот, а дыхание, ощущаемое ухом, едва слышная мысль, — …сказать, если ты не хочешь.

Я оттолкнула Колтона и увидела боль в его глазах, прежде чем успела объяснить. Он начал вставать, но я ухватила его за бицепс и удержала. Запустив пальцы под футболку, сорвала ее. Глаза Колтона расширились. Он облизнул губы.

— Хочу, — сказала я как можно громче, то есть сейчас почти беззвучно. — Я хочу этого.

Выражение глаз Колтона изменилось, став глазами дикого животного.

Ну, вот мы и приехали.

— Сними стринги и раздвинь ноги.

— Скажи «пожалуйста». — Я понемногу училась этой игре. Ужас и беззащитность отступили, за что я была благодарна.

Колтон молча смотрел на меня. Я не шевельнулась. Он недоверчиво покрутил головой, чуть опустив веки, потянул мои стринги, и они разошлись на лоскутки. Не рванул, вообще не приложил усилия, просто взялся двумя пальцами за тесемку на бедре, сунул еще два пальца за желтый шелк и потянул. Треск материи. Оп-па, и нет трусов. Вот так просто.

— Эй, мне нравились эти стринги, — запротестовала я.

— Надо было слушаться. — Он скользнул пальцами по моему сразу напрягшемуся животу, между плотно сжатыми ляжками. — А теперь расставь ноги и кричи, не стесняйся. Никто не услышит.

— Что-о-о… о-о-о… — Я не успела даже смутиться, а его язык уже делал что-то нечестивое с моим клитором.

Я развела ноги. Я прижала пятки к ягодицам и широко развела колени. У меня не осталось никакого стыда.

— Да, Нелли, именно так, — выдохнул Колтон в складки моего тела. — Блин… Господи… Сладкая как сахар.

Я покраснела при этих словах, а затем во мне не осталось места ни для чего, кроме криков, вырывавшихся из глотки. Потому что… Боже… я никогда ничего подобного не испытывала. Никогда. Я извивалась на кровати, выгибалась дугой, дрожала в такт мелким движениям его языка. Потом… о да, так еще лучше: он сунул в меня палец, согнул, и я не выдержала. Меня словно охватило пламя. Я закричала так громко, что ушам стало больно. Тогда я стиснула зубы и застонала.

— Ты мне доверяешь? — Голос Колтона удивил меня. Я так забылась в новых ощущениях, что даже не поняла слов.

— Ч-ч… что?

— Ты. Мне. Доверяешь? — Его пальцы, не останавливаясь, сгибались, извивались, ощупывали мою плоть.

— Твои пальцы во мне, так что — да.

— Возможно, тебе захочется укусить подушку.

— Зачем… — начала я, но так и не закончила вопроса. — О… блин!

Он засмеялся, но польщенно. В моих складках было уже два его пальца, а третий… О черт. Не может быть. Не верю. Я даже вообразить не могла, но он прямо там. Да-да, где грязно и темно.

Я вцепилась зубами в подушку, превратившись в сплошной вихрь неистового экстаза. Я просто не могла сдерживаться. Я разошлась по швам, а ведь еще и не кончила. Или кончила? Может, это и есть то, что находится за гранью, и я впервые там побывала? Не знаю. Не в силах сдерживаться, я закричала в подушку, заплакала и выгнулась дугой, брыкаясь. Я не сразу осознала, что мои пальцы вцепились в волосы Колтона и сильнее прижимают его голову, хотя я умоляла его.

О чем умоляла, не знаю.

— Колтон… Колтон… пожалуйста… о боже, о боже…

Прошу ли я его остановиться или не прерываться, даже чтобы вздохнуть? Не знаю.

Всего лишь крошечное прикосновение, самый кончик его пальца щекочет меня внутри запретного места, но это потрясающе.

— Что… что ты со мной делаешь?! — задыхаясь, спросила я.

— Заставляю тебя кончить. Довожу до ума пальцами, девственница! — Колтон снова приник ртом к моим складкам и всосал набухший клитор. Я невольно закричала и выгнулась. — Я тебя готовлю.

— К чему? — Я хотела знать. Господи, как я хотела знать! Неужели есть что-то еще?

— Кончи, и я тебе покажу.

— Мне казалось, я уже кончила?

Он засмеялся:

— О нет. — Протянув вверх свободную руку, он вдруг оказался повсюду, щипая и катая мой сосок, и теребя внизу, и облизывая, и всасывая. — Кончай. Сейчас!

Это приказ, и у меня нет выбора, как только послушаться. Я взорвалась, превратившись в жидкий огонь, крики и всхлипывания. Настоящие, со слезами.

А затем… Колтон полез по мне, как настоящий хищник. Щетина вокруг рта была мокрой. Из-за меня. Я вспыхнула до корней волос.

Боже мой, боже мой, о черт! Колтон такой огромный — сплошь мускулы, широкие линии, твердые грани. Он такой большой, он заслоняет остальной мир. Я вижу только его татуировки, сапфировые глаза и черные, как мех соболя, волосы. А затем я опустила глаза и увидела… ну, это. Его конец.

Мне нравится это слово. Я его никогда не произношу. После гибели Кайла я начала ругаться, не таясь, — мне вдруг стало все равно. А вот секс исчез из моей жизни. Я сквернословила, сыпала проклятиями, пила, но будто забыла, что такое секс. Я похоронила себя в местном колледже, работала в отцовском офисе, никого не видела, ничего не делала, никем не была. Я работала. Я училась. Я занималась музыкой. Я была живым мертвецом, выеденной виной оболочкой.

А теперь снова ожила. Мне нравится полнота жизни, и меня влекут неприличные слова.

Я бесстыжа. И мне это нравится. Отчасти потому, что чувство вины за содеянное — это новый вид боли, а боль — это моя суть.