Сладкие объятия - Розамунда Пилчер

— Si, сеньор. Вся деревня знает.

Это было неизбежно, и Джордж вздохнул, но упорно продолжал свой допрос:

— А Пепе сказал, что сеньорита потеряла паспорт?

— Он не знал, что паспорт потерялся. Только то, что у нее его не было.

— Но она сказала гражданской полиции в аэропорту?

— Не знаю, сеньор. — Она налила кипящую воду в кофейник.

— Хуанита… — Но так как она не повернулась к нему, Джордж положил руку на ее обнаженное плечо, и она резко повернула голову, и, к своему удивлению, он увидел, что она смеется над ним, а ее темные глаза горят весельем. — Хуанита… сеньорита мне не дочь.

— Нет, сеньор, — серьезно сказала Хуанита.

— Только не говори мне, что ты уже знала об этом.

— Сеньор… — Она пожала плечами. — Пепе подумал, что она вела себя совсем не как ваша дочь.

— А как она себя вела?

— Она была очень несчастна, сеньор.

— Хуанита, она мне не дочь, но она моя маленькая кузина.

— Si, сеньор.

— Ты скажешь Марии? И скажи Марии, чтобы она сказала Томеу, а Томеу, может, скажет Росите, а Росита скажет Рудольфо… — Они оба смеялись. — Я не солгал, Хуанита. Но и не сказал правду.

— Сеньору не надо беспокоиться. Если она дочь или кузина… — Хуанита пожала плечами так, как будто вопрос был слишком тривиален для обсуждения. — Но для жителей Кала-Фуэрте сеньорита — друг. Все остальное не имеет значения.

Такое красноречие было чуждо для Хуаниты, и Джордж был так тронут, что мог бы расцеловать ее, но он знал, что это сильно смутит их обоих, поэтому он просто сказал, что проголодался, и из чувства солидарности остался с ней на кухне и заглянул в хлебницу, чтобы найти там что-то, на что можно намазать масло и абрикосовый джем.

Как всегда, хлебница была забита, и свежий хлеб лежал поверх старого. Он укоризненно сказал:

— Хуанита, здесь очень грязно. Хлеб внизу уже позеленел. — И в доказательство своих слов он перевернул хлебницу и вывалил весь хлеб на пол. Вывалился последний заплесневелый кусок, а потом лист белой бумаги, которой Хуанита застилала дно хлебницы, и, наконец, тонкая темно-синяя книжица.

Она лежала на полу между ними, а они вопросительно уставились друг на друга, каждый воображая, что другой должен знать ответ.

— Что это такое?

Джордж подобрал книжицу и повертел ее в руках:

— Паспорт. Британский паспорт.

— Но чей он?

— Думаю, сеньориты.

Идея заключалась в том, чтобы начать не с начала плавания, а с середины — с той недели, когда «Эклипс» вошла в бухту Делос. А потом он вернется к началу, чтобы показать короткими ретроспективными сценами, как мысль о путешествии обретала очертания, как все это задумывалось с самого начала. Печатные листы ложились толстой и ровной пачкой, а машинка стучала легко, как хорошо отлаженный двигатель. Селина все еще купалась, а Хуанита находилась у себя в прачечной, с ожесточением натирая простыни Джорджа куском мыла и напевая какую-то местную любовную песенку, поэтому, когда раздался стук в дверь, он его не услышал.

Звук был очень осторожный и едва слышный из-за стука машинки, и через несколько секунд дверь толкнули, глаза Джорджа уловили движение, и он взглянул из-за машинки, а руки застыли над клавиатурой.

Мужчина, стоявший в дверях, был молод, высок и очень красив. На нем был костюм, обычный деловой костюм, жесткий белый воротник и галстук, и все же он умудрялся выглядеть безумно свежим и не разгоряченным. Он сказал:

— Простите, что беспокою вас, но я стучал и не получил ответа. Это «Каза Барко»?

— Да.

— Тогда вы, должно быть, Джордж Дайер.

— Да, я… — Джордж встал.

— Меня зовут Родни Экланд.

Он явно чувствовал, что разговор не должен продолжаться, пока не совершится положенное представление. Он прошел через комнату и пожал Джорджу руку.

— Здравствуйте.

Джордж подумал: «Крепкое пожатие. Острый, проницательный взгляд, чрезмерно надежный». А потом, как недостойная запоздалая мысль: «Милый зануда».

— Кажется, Селина Брюс остановилась здесь?

— Да, здесь.

Родни оглянулся, изобразив на лице вопрос.

— Она сейчас плавает.

— Понимаю. Ну, в таком случае, возможно, мне следует дать вам кое-какие объяснения. Я адвокат Селины. — Джордж ничего на это не сказал. — И боюсь, что косвенно я виноват в том, что, во-первых, она приехала в Сан-Антонио. Именно я дал ей вашу книгу, а она увидела вашу фотографию и пришла к убеждению, что вы ее отец. Она говорила со мной об этом; она сказала мне, что хочет поехать и разыскать вас, и предложила, чтобы я сопровождал ее, но, к сожалению, я должен был совершить деловую поездку в Борнмут, чтобы повидаться с очень важным клиентом, а когда я вернулся в Лондон, Селина уже уехала. Она уехала дня за три-четыре до моего возвращения. Поэтому, конечно, я сел на первый же самолет до Сан-Антонио, и… ну, я думаю, что должен увезти ее назад. — Они посмотрели друг другу в глаза. — Конечно, вы не ее отец.

— Нет, не отец. Ее отец умер.

— Однако вы так похожи. Даже я это вижу.

— Джерри Доусон был моим дальним родственником.

— Какое поразительное совпадение!

— Да, — сказал Джордж. — Поразительное.

Впервые Родни немного пришел в замешательство:

— Мистер Дайер, я понятия не имею об обстоятельствах этого… довольно беспардонного приезда Селины, или даже о том, сколько она вам рассказала о себе. Но она всегда испытывала огромное желание… даже какую-то навязчивую идею в отношении своего отца. Ее воспитывала бабушка, и ее детство отличалось, мягко говоря…

— Да, она говорила мне.

— В таком случае, так как вы знаете факты, я уверен, что мы с вами стоим по одну сторону барьера.

— Да, думаю, что так. — Он ухмыльнулся и добавил: — Однако, чисто из интереса, как бы вы реагировали, если бы я и в самом деле оказался отцом Селины?

— Ну… — Замолчав на секунду в поисках слов, Родни сбился. — Ну, я… э-э… — А потом решил обратить все в шутку и храбро рассмеялся. — Я думаю, что должен был застать вас врасплох со стаканчиком портвейна и орехами и попросить вашего разрешения.

— Моего разрешения?

— Да. Конечно, немного поздновато, потому что мы уже помолвлены. Мы поженимся в следующем месяце.

Джордж сказал:

— Будьте любезны, повторите, пожалуйста, — и сами эти слова свидетельствовали о состоянии его ума. Он уже давным-давно не употреблял это старомодное выражение, еще со времен изысканных вечеринок и балов охотников в Брэддерфорде, и представлял, что оно уже предано забвению. Но вот сейчас оно вдруг выскочило из его подсознания под воздействием элементарного шока.