Обещание нежности - Олег Рой

Подполковник помолчал, давая приятелю время угомониться, остынуть и раскурить наконец сигарету. И, почувствовав, что тот уже готов излагать свои впечатления более внятно, попросил:

— Ты не торопись, Миш. Давай по порядку: что, как, почему…

Врач сморщился от почти забытого за год горького вкуса сигареты, нервным движением притушил ее в пепельнице и уже спокойно, с профессиональной обстоятельностью принялся перечислять.

— Первое: странная, избирательная амнезия. Вещь в принципе не слишком хорошо изученная, как и все шалости мозга, но тут она вообще особая. Я не смогу тебе объяснить, ты ведь не специалист, не поймешь, но поверь уж мне на слово: этот человек точно запрограммирован помнить не все, он как будто подвергался долгое время гипнозу или сидел на каких-то химических препаратах. Каких, зачем — непонятно, но это не бытовые наркотики. Механизм действия совсем другой, понимаешь?

Воронцов кивнул. Он слушал приятеля затаив дыхание и боялся пропустить хотя бы звук из его речи. А тот невозмутимо продолжал:

— Второе. У этого странного бомжа явные паранормальные способности. Он несколько раз в буквальном смысле слова прочитал мои мысли. Это не образное выражение, не преувеличение: он дословно произнес вслух то, о чем я только что думал. Потрясающие способности к эмпатии, то есть к параллельному переживанию тех эмоций, которые возникают у другого человека… И при этом — никакой агрессии, ни малейшей попытки использовать свой дар во вред людям. Мне даже показалось, что он необыкновенно добр и кроток, будто общался долгое время не с нами, грешными, а с… ангелами, что ли? Да нет, бред, конечно. Но в нем ощутимы достоинство и человечность, которые редко встретишь и в обычных людях. А уж в бомжах…

— Ты хочешь сказать, он недавно стал бездомным? — перебил его Воронцов, напряженно вслушивающийся в каждое слово.

— Я хочу сказать, Леня, что бездомный и голодный образ жизни предполагает совсем иное поведение, нежели мы наблюдаем у этого человека. Весь жизненный опыт такого оборванного, такого больного и жалкого бродяги мог бы заставить его вести себя недоверчиво, затравленно, пугливо. А этот… он улыбается, Леня! Говорит спокойно и разумно, смотрит прямо в глаза, общается — удивительно! — на равных. Он доверчив, как ребенок, и это третья странность.

— Это все?

— Да нет. Не все. Есть и еще одна удивительная вещь. Но в ней мне хотелось бы еще разобраться… Ты позволишь мне понаблюдать за этим малым подольше?

— Это вряд ли возможно, — ответил подполковник мгновенно и с такой решительностью, что приятель вскинул на него удивленные глаза. А Воронцов, почувствовав, что надо как-то смягчить отказ, попытался подкрепить его хоть сколько-нибудь разумными доводами: — Видишь ли, он, скорее всего, вот-вот уедет из Москвы. У него нашлись родственники в Воронеже.

Этот только что выдуманный на ходу Воронеж показался самому подполковнику столь неубедительным, что он тут же нагромоздил сверху еще новые горы лжи:

— Ты правильно заметил, малый этот из хорошей семьи. И очень образован, очень начитан. Кстати, и денежки в семье водятся, они там все из местной, воронежской то есть, элиты… Но вот беда — болезнь, амнезия… в общем, его давно уже объявили в розыск. А я вот нашел.

Михаил Барщевский кивнул и неторопливо поднялся с места. Какое ему, в конце концов, дело до этого бомжа?… Просьбу друга он выполнил, больного посмотрел, первые заключения сделал. И если подполковнику милиции не хочется, чтобы его старый приятель и дальше проявлял к странному пациенту любопытство, — так он и не станет.

— Ты домой скоро? — осведомился он, легко переключаясь на совсем другую тему и делая вид, что все только что сказанное похоронено и забыто. — А то давай вместе поедем. Я еще хочу на Ленку твою взглянуть, — и он сделал шаг к двери.

Воронцов отрицательно покачал головой.

— Ты езжай, Миша, а у меня еще кое-какие дела остались. Пусть Нина тебя там хорошенько покормит. Я буду не раньше одиннадцати. Ты меня дождешься?

Врач пожал плечами.

— Если будет такая необходимость. Но я тебе уже говорил: по-моему, с Леной все будет нормально. Может быть, мне даже и не стоит лишний раз маячить у нее перед глазами…

Он уже выходил, когда в спину ему донеслось:

— Я не сказал тебе «спасибо», Миша. Но я очень, очень тебе благодарен. Веришь?

— Вполне, — ухмыльнулся про себя Барщевский. И аккуратно прикрыл за собой дверь.