Кольцо предназначения - Наталия Ломовская

– Я хочу съездить в Верхневолжск.

Варвара Борисовна встала, поставила банку джема в холодильник, достала масленку, снова вынула джем. Аля наблюдала за этими хаотичными действиями, говорящими о сильном душевном волнении, с интересом.

– Почему ты не спрашиваешь – зачем?

– Откуда ты знаешь? – глухо произнесла мать, продолжая смотреть в холодильник, точно василиска там увидела.

Один из принципов житейской мудрости, усвоенных Алей, звучал так: не беги вперед паровоза. Не переспрашивай, не задавай лишних вопросов, не торопи события и старайся «держать лицо». Потому она сдержала крутившийся на языке вопрос и промолчала. Мама наконец-то закрыла холодильник и вышла. Ее не было довольно долго, и вернулась она торжественно. На вытянутых руках принесла тяжелый сундучок-шкатулку. Детской невыполнимой мечтой Али было порыться в этой шкатулке, нацепить на себя сверкающие бусы чешского стекла или старинную прабабушкину камею. Но мама шкатулку не давала – кроме бижутерии, хранила там и деньги, и документы, и клеенчатую коричневую бирку с надписью химическим карандашом: «Тятькина, дев., 2600 кг, 1 апр. 1980 г.», и еще что-то такое, что дочери видеть не полагалось – до поры до времени.

Из глубин шкатулки, с самого дна, Варвара Борисовна достала синюю папочку. Единственные документы памяти, единственные свидетельства того, что Анжелика появилась на свет не по вине святого духа или гипотетического моряка-подводника, хранились там.

– Я не видела такой фотографии, – хмыкнула Аля. – Это ты где? На юге?

Снимок был сделан на набережной Пицунды, и странно было думать, что где-то еще существует и набережная, и кипарисы, и тот суетливый фотограф в белой панамке, который так пылко советовал «чудесной, чудесной паре» «обняться и сблизить головы», и его грустноглазый, аляповатый попугай, быть может, тоже еще жив? Анжелика смотрит на фотографию. Крошечное оконце во времени, золотым росчерком в углу помечен год, и мать, удивительно хорошенькая, белозубо хохочет, а обнимает ее за талию высокий мужчина в белом костюме.

– Пицунда. Это я. А это твой отец.

– Кто?

В ответ Варвара Борисовна жестом фокусника извлекла из той же папки ветхий листочек, вырванный когда-то из записной книжки – с краю напечатана была буква «Я».

Аккуратный канцелярский почерк, но лихие хвостики у последних букв. Лапутин Ярослав Алексеевич, 990-960, г. Верхневолжск.

– Это мой отец? Живет в Верхневолжске? Забавно.

Варвара Борисовна ожидала другой реакции, но уже ничто не могло сбить ее с романтического настроя.

– Да. Мы познакомились в Пицунде. Не знаю, зачем он оставил мне номер телефона. Я даже не знаю, существует ли этот телефон. Никогда по нему так и не позвонила. Он даже не знает, что ты родилась...

– Почему, мам? Хоть раз...

– Он ни разу не позвонил мне. И я не стала. Я была для него курортным приключением, незначительным эпизодом...

– Фу ты, как романтично. Мам, давай не будем играть в «Москва слезам не верит». Давай позвоним. Прямо сейчас?

– Да ты что, – испугалась Варвара Борисовна, но неугомонная, несгибаемая дочь уже схватила трубку, набрала номер и прокричала:

– Але! Телефонный код Верхневолжска будьте добры!

Так же деловито она настучала по жалобно пищащим кнопочкам заветный телефон и стала слушать гудки.

– Набранный номер не существует, – оповестил ее механический женский голос.

– За столько лет телефон мог измениться. Мам, это ничего не решает. Ты мне дай эту бумажку и эту фотографию, ладно? Есть еще вещественные знаки невещественных отношений?

– Вот... И вот.

Варвара Борисовна положила перед дочерью котенка, кое-как слепленного из ракушек, и крошечную сувенирную бутылку армянского коньяка.

– Надо же, коньяк-то из трехзвездочного стал элитным, – хмыкнула Анжелика и одним движением скрутила пробку. – Давай, мамуль, за счастливое воссоединение семьи!