Дом неистовых клятв - Оливия Вильденштейн

В это определенно очень сложно поверить. У нас было не так много времени, чтобы сблизиться. И да, мы можем быть связаны с людьми кровными узами, но если моё воспитание и научило меня чему-то, так это тому, что биология не диктует нам, кому отдавать наше сердце.

Я встаю и вытягиваю руку вперёд.

— Дайте мне ваш клинок.

— И как он помог тебе в прошлый раз?

— Он помог мне больше, чем помог Даргенто или Данте.

Я улыбаюсь ему самодовольной улыбкой, вспомнив о том, как кинжал торчал из лица короля.

Юстус вздыхает, но лёгкая улыбка приподнимет напряжённые уголки его губ.

— Он полный неббианского порошка сейчас.

Похоже, Юстус опять переключился на шаббинаский.

— Нападение должно подождать.

Другими словами, сейчас его тело невозможно проткнуть железным клинком.

— Долго?

— День. Или два. Когда дыхание сделаться нормальным, Мириам дать урок в темнице, а я запру внутри.

Чувство клаустрофобии усиливается при мысли о том, что меня запрут в бронированном сейфе с Данте. Я пытаюсь успокоить себя тем, что Мириам тоже будет там. Наверное. Если только…

— Всех четверых, Фэллон, — бормочет Юстус.

Я потираю шею, пытаясь усмирить своё хаотичное сердцебиение.

— Как Данте узнал о кинжале?

— Ластра поймал Ванса, выходящего из покоев короля.

— Вы имеете в виду… Дотторе Ванче?

Юстус наклоняет голову набок, и несколько прядок падают ему на плечо. Он как будто ждёт. Но чего, я не…

Подождите. Он хочет сказать… О, боги.

— Вы имеете в виду того самого Ванса?

В глазах Юстуса танцует блеск пламени канделябров. Ему явно доставляет удовольствие моё замешательство.

— Да, Фэллон.

— Прославленного лидера мятежников?

Он улыбается и добавляет два слова, которые полностью выносят мне мозг, и я раскрываю рот ещё шире, чем в тот день, когда Фибус привёл меня в подземелье Акколти.

— Моего сына.

ГЛАВА 26

Его сына? Моего… моего дядю? Ну… почти дядю.

Как так вышло, что нонна ничего мне не рассказала?

— Но его уши?..

Глаза Юстуса весело сверкают.

— Его мать — не Церес.

Я думала, что моя челюсть не может опуститься ещё ниже, но, по-видимому, она достаточно гибкая.

Святой Котёл, мой дядя — прославленный мятежник.

Неожиданно, мои мысли заполняет его лицо, его рана на шее, и я поправляю себя: был прославленным мятежником. Я рада, что мой шок позволяют Юстусу отвлечься от своего горя. Как же ему, должно быть, больно.

— Соболезную вашей потере, Юстус. Мне жаль, что я его не спасла, но… но вы с Мириам не научили меня хоть чему-то полезному.

— Он жив, Фэллон. Ему предстоит долгое восстановление, но он жив.

Мои веки взлетают так высоко, что концы ресниц касаются бровей. Он окончательно вынес мне мозг.

— Вас просто распирает от неожиданных новостей.

Лёгкая улыбка разглаживает жёсткие черты его лица.

Я хмурюсь, когда мне в голову приходит одна мысль.

— Антони знаком с Вансом. Почему он его не узнал?

— Мириам закрасить лицо.

Он хочет сказать, что он и Мириам его замаскировали?

— Мне знакомо его настоящее лицо?

— Нет. Я сделал всё, чтобы ваши пути не пересекались.

— Почему?

— Потому что он, как и ты, — он внимательно смотрит на спиралевидные полки с винными бутылками, — очень импульсивный.

Я настолько поражена, что у меня на языке собирается куча вопросов, подобно рыбацким лодкам на пристани Тарелексо.

Наконец, мне удаётся собраться с мыслями.

— Есть ли у вас ещё мини-Росси, о которых мне стоит узнать?

— Нет.

Долгое время никто из нас ничего не говорит, но когда вопросы начинают переполнять меня, я спрашиваю:

— Когда мы шли в сторону покоев Данте, я прикоснулась к стене туннеля, и она содрогнулась. Почему?

— Потому что туннели находятся под водой. Змеи могут тебя чувствовать. Надеюсь, они не выдадут твоё местоположение воронам в Тареспагии.

— А я-то надеялась, что это были именно они. Знаю, знаю… эгоистично. Мне надо избавиться от Данте, чтобы отменить Армагедон, или что там должно случиться с Люсом, если я этого не сделаю.

Я в триллионный раз прокручиваю пророчество Бронвен в своей голове, анализируя каждое слово, каждый слог, каждую согласную.

— Бронвен сказала, что Лор потеряет свою человечность. Почему?

— Потому что кровь Данте содержать магию Мириам, а вороны не причинять вред вашему роду. Таково было… как вы там это называете?

Он, должно быть, не смог найти правильное слово, потому что понижает голос и заканчивает предложение на люсинском:

— Предостережение королевы Мары из Шаббе — или Морриган, как её называют вороны — когда она подарила людям умение перевоплощаться. Это была своего рода гарантия, что раса, которую она создала, не ополчится против неё.

У меня в голове загорается огонёк, который проливает свет на все те разрозненные кусочки информации, которые предоставила мне Мириам в день освобождения моей магии.

— Лор не потерял свою человечность, когда обезглавил Марко, потому что Марко не был родным сыном Андреа.

Юстус кивает, хотя это был не вопрос.

— Он сделал его своим наследником только для того, чтобы задобрить свою жену, которая угрожала убить любовника Андреа.

Мои глаза округляются от шока.

Юстус подходит к входу в туннель и рисует ещё один знак. Интересно, зачем ему новый знак, если кровь проникает сквозь камень? Как дополнительная гарантия того, что наш разговор не будет услышан в коридоре?

— Его единственный законный наследник — Данте. А наследник смог родиться у Андреа только потому, что жена заставила его принять какое-то фейское зелье, которое сбило его с толку и заставило поверить в то, что она — Лазарус.

Я пребываю в таком шоке и ужасе, что мне даже становится жалко Данте, хотя он не заслуживает моей жалости.

— Бронвен знает, почему вороны не могут убить Данте?

— Да.

Я испытываю такое сильное облегчение, что почти перестаю дышать.

— Ты ранее спросила меня, почему было необходимо соединить вашу с Данте кровь, и я пообещал всё тебе объяснить. Я продолжу говорить на люсинском, потому что моих познаний в шаббианском языке будет недостаточно.

Видимо, поэтому ему пришлось нарисовать дополнительный знак тишины.

Он направляется в мою сторону и говорит:

— Когда Мириам заколдовала род Регио, она создала новую расу фейри — расу, в крови которой присутствует магия шаббианцев. Как только она поняла всю важность того, что совершила,