Из Лондона с любовью - Сара Джио

Он кивает в знак согласия.

– Моя мама, как твоя, тоже была всем моим миром, и когда она уехала в Лондон, я так и не смогла заполнить пустоту, которая после нее осталась. Я долгое время была сбита с толку ее внезапным отъездом, а потом разозлилась на нее. Но теперь, когда я здесь, – я замолкаю, глубоко выдыхая, – я начинаю понимать, что за всем этим стоит больше, чем мне известно. Я все еще чувствую боль от ее отсутствия, но… пытаюсь понять, есть ли в этом какой-то смысл.

В глазах Эрика я читаю сочувствие, и это согревает меня.

– Логично, и я даже представить себе не могу, через что ты прошла. Но если это тебя хоть как-то утешит, Элоиза так часто говорила о своей дочери – удивительной Валентине, – что казалось, будто ты неотъемлемая часть книжного магазина.

Я улыбаюсь.

– Правда?

Он кивает. Официант приносит нам салаты. От свежесмолотого перца мы оба отказываемся.

– А твои родители были счастливы вместе? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Наверное, да, если смотреть со стороны. Но я даже в детстве знала, что между ними что-то не так. Каждый жил своей жизнью.

– Мои тоже, – говорит он. – Я был единственным, что…

– Их связывало, – говорим мы хором и смеемся.

Эрик улыбается, но в глазах у него сомнение.

– Думаю, не всем удается пожить в сказке.

Я поправляю салфетку на коленях.

– И ты не считаешь себя одним из счастливчиков?

– Нет, то есть на самом деле… да, я надеюсь, что так. – Он замолкает. – Нам с Фионой повезло, мы счастливы – так я думаю. Но все эти годы, что я наблюдал за родителями, научили меня осторожности, – особенно когда речь идет о чем-то постоянном, понимаешь?

Я киваю.

– Она хочет выйти замуж, завести семью, и я тоже хочу, но… Понимаешь, я хочу быть уверенным.

– О, уж я-то знаю.

– Извини, – говорит Эрик, откладывая вилку. – Я что-то слишком разболтался.

– Нет, твоя откровенность ободряет.

– Что ж, я рад, что мы становимся друзьями, Валентина.

– Я тоже, – говорю я, улыбаясь.

Я решаюсь рассказать ему об охоте за сокровищами, в которую втянула меня мама, и он приходит в восторг.

– Это потрясающе, – говорит он.

Я рассказываю ему о последней подсказке, оставленной в Риджентс-парке, – опустив все, что касается встречи с Фионой, – и его глаза округляются.

– Понятно, что она упомянула Цицерона, – говорит он, сияя. – Но то, что ты должна найти, – не книга.

– А что же тогда?

Он чешет в затылке и смотрит вдаль, как будто роется в потоке воспоминаний.

– Когда мама водила меня на чтения Элоизы, дети садились вокруг нее на ковре, и прежде чем начать, она передавала по кругу деревянную коробочку, из которой каждый брал себе леденец. Это было волшебно. – Он улыбается. – Вот и все, Валентина.

– Ничего не поняла.

– Коробочка – я так и вижу ее перед собой, будто это было вчера. Из красного дерева, покрытого блестящим лаком. Но главное вот что: на крышке была выгравирована надпись: «Чувства Цицерона». В то время я понятия не имел, что это значит, я же был маленьким и думал, что Цицерон – это что-то от слова «цыц». – Он смеется. – Но теперь-то я понимаю книжный юмор твоей мамы. Ведь Цицерон был одним из величайших римских мыслителей, верно? А она держала внутри конфеты. Просто блестяще.

Она и была блестящей.

– В общем, если найдешь ту шкатулку, готов спорить, что найдешь и следующую подсказку.

– Вот это да, – говорю я, пораженная. – Спасибо тебе. Я спрошу Милли.

Мы заканчиваем есть, и наш разговор переходит на другие темы. Я спрашиваю, кем он работает, и он отвечает, что журналистом. Это вызывает у меня любопытство, но прежде чем я успеваю расспросить подробнее, к столику возвращается Джен.

Эрик достает бумажник, но она настаивает, что угощает нас за счет заведения, и отмахивается, когда мы пытаемся протестовать.

– Было здорово, – говорит он, когда мы выходим. – Может, как-нибудь повторим?

– Хорошо бы, – говорю я, и мы разъезжаемся, каждый в своем такси.

Я прошу водителя отвезти меня в Лондонский университет Куин Мэри, откидываюсь на спинку сиденья и улыбаюсь про себя, вспоминая разговор в кафе. Если я когда-нибудь встречу Дэниела Дэвенпорта, то, возможно, он будет немного или даже очень похож на Эрика. И что греха таить, мне бы хотелось, чтобы так оно и получилось.

Завидев Тауэрский мост, я прошу таксиста высадить меня, чтобы я могла рассмотреть поближе это культовое сооружение. Я вспоминаю мамины рассказы о ее любимом Лондоне, в которых очень часто упоминался этот самый мост – символ ее юности. Она рассказывала, как каталась по нему на стареньком велосипеде с прикрепленной корзинкой и колокольчиком на руле, как с развевающимися от ветра волосами пересекала Темзу, радостно крутя педали. Я знала, что ее детство в бедном районе Лондона было нелегким, но все равно ее истории казались мне самыми лучшими сказками, и я страстно желала в них жить.

Я иду по тропинке, ведущей к пешеходной дорожке моста, уворачиваясь от встречного джоггера; мне на руку случайно попадает капля его пота, я смахиваю ее и проталкиваюсь сквозь группу туристов, плетущуюся за гидом. Перебравшись на другую сторону, я проверяю на телефоне навигатор и понимаю, что неправильно рассчитала путь до университета: идти еще минут сорок пять. Конечно, можно поймать такси, но солнце так соблазнительно, что я решаюсь пройтись. В конце концов, это старые улицы, по которым ходила мама. И хотя нас разделяет столько лет, я позволяю себе представить, как она идет рядом со мной, наши шаги звучат в унисон, и она показывает мне свою родину. Как будто она шепчет мне на ухо: «Видишь вон тот угол, там я ободрала коленку по дороге из школы, когда мне было одиннадцать. Было не очень больно, но страшно неловко, что это видел Джонни Истон. И, Вэл, смотри, старое корнуоллское кафе. В последнее воскресенье каждого месяца, если у мамы оставались деньги, она водила меня туда завтракать».

Я думаю о том, о чем мы говорили с Эриком в кафе: жаль, что мы так и не узнали своих родителей, когда повзрослели. Будь мама здесь, могли бы мы подружиться, если бы я наконец… простила ее?

Перейдя мост, я иду дальше, погрузившись в свои мысли и время от времени сверяясь с навигатором на телефоне. Наконец вдалеке