Postscript - Сесилия Ахерн

Дома я встаю под душ, благо могу наконец вымыться вся, целиком. Шиплю от боли, когда струя попадает на болячки. И принимаюсь за новый ритуал: втираю в кожу масла и кремы, со всем вниманием, тщательно, сгибая и выпрямляя ногу, осваиваясь с непривычной свободой. Мне все еще странно без гипса, и плохо верится, что больная нога способна выдержать полную нагрузку без опоры на сапожок. Но я буду осмотрительна и терпелива, пока не восстановится мышечный тонус, и постараюсь относиться к себе столь же бережно, как вела бы себя с другими. Сердце сжимается от того, что Гэбриел для меня потерян, и от мысли, какую боль я ему причинила. Но я напоминаю себе, что он взамен приобрел – у него есть Ава. И разумеется, думаю о том, что сама приобрела в этом году новых друзей из клуба, а также о том, кого и что они привнесли в мою жизнь.

Я никогда не была уверена, что мы с Гэбриелом – навеки. Когда мы встретились с Джерри, я была совсем юная и наивно – наверное, наивно – считала, что мы родственные души, что он – тот самый, единственный, но когда он умер, я перестала так думать. Я пришла к мысли, что в разные периоды нашей жизни нас тянет к разным людям – по разным причинам, но в основном потому, что наше представление о себе в этот момент совпадает с тем, как мы их видим. Если держаться друг за друга, работать над отношениями, можно вместе вырасти, измениться, хотя и по-разному. Иногда жизнь вас разводит, но я верю, что существует правильный человек, единственный, для всех наших версий себя. С Гэбриелом мы жили в настоящем. А с Джерри были нацелены на вечность. Нам достался только фрагмент вечности. Но и славное настоящее, и фрагмент вечности – все же всегда лучше, чем ничего.

Выйдя из ванной, обнаруживаю пропущенный звонок от Джой. Берту стало хуже, он без сознания. Волнуясь, она добавляет: «Готовы ли его письма?»

Я выбираю эдвардианский шрифт, чтобы придать сочинениям Берта некоторую величественность, но сомневаюсь, не помпезно ли это, не лучше ли проще. Набранный другими шрифтами, текст выглядит бездушно, а с некоторыми – как письма какого-то маньяка, требующего выкуп. Причем стоит об этом подумать, как аналогия просто лезет в глаза. Я пробую тот и этот, но потом возвращаюсь к эдвардианскому, потому что, решаю я, именно так Берт и написал бы, только вот не сумел.

Печатаю шесть записочек Берта на золотых ярлыках-наклейках. Каждый ярлык прикрепляю к темно-синим открыткам с рельефной поверхностью. Кайму украшаю крошечными наклейками. Звездочки наполнены для меня смыслом, это намек на девиз Джерри «Целься в Луну, – даже если промахнешься, окажешься среди звезд», – хотя Рита, конечно, никогда этого не узнает. Я для себя это делаю, как бы ставлю его, Джерри, печать, хотя, ставь не ставь, на всей этой истории лежит оттиск его личности, ибо кто, как не он, посадил это зерно в землю. Надеюсь, Рите нравятся звездочки. Надеюсь, она не подумает, что это выглядит как школьная самодеятельность. Я выбираю все элегантное, дорогое. Вкладываю открытки в золотые конверты, потом печатаю цифры, опять экспериментируя со шрифтами. Прислоняю страницу с цифрами к экрану компьютера, рассматриваю их изучающе, надеясь, что какой-нибудь сам о себе заявит. Бог знает что делается в моем усталом от недосыпа мозгу.

И, сидя там, за столом, перепечатывая слова человека, лежащего на смертном одре, я, конечно же, думаю о том, что, скорее всего, оформляю письма Берта на том самом месте, где Джерри писал свои. Я сижу там всю ночь, пока не встает солнце, обещая миру надежду. К утру все письма готовы, и я надеюсь, что Берт пережил эту ночь.

Я горда собой, что справилась. И я ничуть не разрушена, как боялись многие. Оглядываться на прошлое, идти назад – вовсе не значит быть слабой. Никакого отношения к тому, чтобы расковыривать раны. Да, этот путь требует усилий, и мужества тоже. Но вполне по силам человеку, который достаточно владеет собой, чтобы проницательно и без осуждения взглянуть на себя прежнего. Я твердо уверена в том, что встреча с той, кем я была когда-то, вдохновит и обнадежит меня, и всякий, кого тронет моя история, воспрянет духом.