Зажечь небеса - Эмма Скотт

– Как-нибудь выживу.

Она кивнула и до упора застегнула молнию на куртке.

– Жаль, что…

– Что?

Она улыбнулась и покачала головой.

– Ничего.

Время истекало. Мне хотелось, чтобы люди, сидевшие на скамье, свалили куда подальше, но ничего не поделаешь. Сейчас или никогда. Я сунул руку под кресло – под сиденьем была натянута сетка – и вытащил оттуда подарок, завернутый в белую бумагу и перевязанный красной лентой.

У Отем округлились глаза.

– Мы же поклялись, Уэстон Тёрнер. Ты пообещал…

– Кто бы говорил. – Я помахал ей рукой, затянутой в новенькую перчатку. – Клятвопреступница.

– Дело не в этом. – Отем вздохнула и украдкой промокнула глаза.

– Ты даже не посмотрела на подарок, – поддразнил я ее. – Может, это календарь «Лучшие сортиры мира».

Она слегка толкнула меня локтем.

– Заткнись. Упаковка такая красивая.

Девушка развернула бумагу и достала тетрадь в твердом переплете. На обложке красовались белые одуванчики на фоне розового с золотом восхода, ветер уносил вдаль семена-парашютики.

– Уэстон, как красиво.

Отем погладила обложку.

– Я подумал, ты могла бы записывать сюда свои блестящие планы по спасению мира, – сказал я. – Может, это поможет тебе выбрать какую-то тему и всерьез ею заняться.

Девушка кивнула, не сводя глаз с тетради, ее пальцы снова и снова обводили один из одуванчиков.

– Обожаю одуванчики. Весной на нашей ферме они повсюду. Мама называет их сорняками, но папа всегда говорил, что эти цветы нужны для загадывания желаний. Наверное, в детстве я загадала сотни желаний.

Я легко представил себе эту картину: маленькая девочка с рыжими косичками зажмуривается, изо всех сил дует на одуванчик, и ее мечты улетают в большой мир. Она мечтает изменить этот мир к лучшему, хочет помочь своей семье. Я представил, как эта малышка превращается в девушку, и ее поэтичное сердце мечтает встретить того, с кем она проживет всю жизнь.

«Кого-то достойного ее».

– Спасибо, – сказала Отем.

– Не за что.

Она положила тетрадь на скамью и встала, потом наклонилась, чтобы меня обнять, но колеса кресла мешали ей это сделать. Мне хотелось, чтобы она прижалась ко мне, чтобы мы крепко обнялись. Хотелось держать ее в объятиях.

Отем сжала мои плечи, потом выпрямилась.

– Извини, так ничего не получится.

И, прежде чем я успел сообразить, что происходит, она села ко мне на колени.

Села боком, и я ощутил легкое давление на ноги. Теперь наши лица оказались на одном уровне, всего в нескольких дюймах друг от друга.

– Так лучше? – спросила она.

– Ага. – Я тяжело сглотнул. – Лучше.

Отем обняла меня за шею, и я тоже ее обнял и прижал к себе; она была такая худенькая и хрупкая, что мои руки скрестились поверх ее спины.

Ее маленькая грудь прижалась к моей, так что два сердца забились рядом. Наше объятие походило на неторопливый поцелуй, и я дышал этим мгновением. Дышал ею. Я чувствовал, как под моими руками поднимается и опускается ее грудная клетка, ее теплое дыхание щекотало мне шею. Еще секунда, и я бы сорвал с рук подаренные перчатки, запустил бы пальцы в ее волосы и под куртку, чтобы ощутить гладкость и тепло ее кожи.

«Дотронуться до ее обнаженной спины, погладить бархатистую кожу и на этот раз не останавливаться. В соседней комнате никого нет, назавтра не нужно никуда уезжать».

Отем рядом со мной, в моих объятиях, она обнимает меня, и этого достаточно. Всё идеально.

– С Рождеством, Уэстон, – прошептала она мне на ухо.

– С Рождеством, Отем, – хрипло ответил я.

Она встала и снова присела на скамью, не глядя на меня, а я не мог отвести от нее глаз. Боже правый, она буквально светилась. Щеки разрумянились, а в глазах горело… желание? Не может быть. Мое тело сломано, мне нечего ей предложить. И всё же она взирала на меня с тоской, вбирала меня взглядом всего, с головы до колес, а ее губы медленно приоткрылись.

Как будто она хотела меня поцеловать.

Волшебный момент разрушило объявление по громкой связи: начиналась посадка на поезд. Отем взяла тетрадь, ухватилась за ручку чемодана и напоследок помахала.

– Скоро увидимся.

Я кивнул; невзирая на холод, меня согревала надежда, и ее жар медленно растапливал лед отчаяния и злости, которые так долго были частью моей новой жизни. Вот только время и расстояние убьют воспоминания об этом моменте, как убили память о той ночи на диване. Отем вернется в Амхерст, верная своим новым клятвам, чтобы ее сердцу ничто не угрожало.

«И правильно сделает».

Я наблюдал, как она садится в вагон, и не двинулся с места, пока поезд не растаял вдали.

Три дня спустя я сидел в своей квартире и паковал вещи, готовясь к самому жуткому Рождеству в своей жизни. Старый дом Ма строили, вероятно, до изобретения инвалидного кресла. Передвигаться по нему было адски трудно. Я положил одну пару перчаток поверх одежды, а другую надел, потому что они унимали мою боль.

Сидя в серебристом седане Пола, который вез меня на запад, я смотрел в окно. По радио передавали одну из песен группы «Steely Dan», и Пол крутил баранку, насвистывая в такт.

– Отем уехала в Небраску? – спросил он.

– Ага.

– Как у нее дела?

– Отлично.

Я с трудом сдержал улыбку.

«Она возвращает меня к жизни».