Визит нестарой дамы - Мария Арбатова

А теперь здесь толпа иностранцев, западный дизайн, громкий рэп, разливное пиво, и пепельницы все время меняют негры, видимо, студенты…

– Все кончилось, – сказала Дин, стуча зубами по пивному стакану и читая мои мысли, – вас нет. Западная индустрия доедает вас, как раковая опухоль. Где стол был яств, там гроб стоит. Для этого надо было бороться с коммунистами?

– С коммунистами надо было бороться в любом случае, – ответила я вяло.

– Коммунистам вы были нужны, чтоб вас давить. Теперь вы никому не нужны даже для этого.

– Я не тщеславна. Я тащусь от процесса работы, а не от пряников и собственной легенды. Для меня мало что изменилось. – Это была правда. Я никогда не режиссировала свою биографию под свои работы. Многие подтягивали себя под работы и жили при них, как гарнир при мясе. Я лично ощущала себя только машиной по их изготовлению, у машины своя жизнь, у работ – своя, соприкосновение только в процессе производства.

– Ты когда-то фанатела от Дали…

– Откуда ты знаешь слово «фанатела»? Его говорят мои девчонки.

– Твои девчонки повторяют кальку, слепленную в эмиграции, – скривила губы Дин.

– Я фанатела от него как от изобразителя, а не как от персонажа. Как от персонажа от него фанател твой брат. Мы поделили Дали на секторы, и каждый обожал свой. Дали мистифицировал от комплексов, а не от бьющей через край изобретательности.

– А мой брат?

– Твой брат… В чистом виде изобретатель. Он ничего не может сделать до конца, кроме мистификации. Я, честно говоря, и в кришнаитство его не верю. Новая мифологизация образа самого себя. И с деньгами эта акция дурацкая. Зачем ты только втравилась? Раздал бы сам по-простому. Так нет, надо из этого сделать фильм Феллини!

– Мне интересно. Я ведь тоже много чего о себе в этой истории начинаю понимать. Мне необходима инициация такого типа. Это же как считалка: «Сорока-ворона кашку варила, кашку варила, деток кормила! Этому дала, этому дала, этому дала, а этому не дала! Ты дров не рубил, ты воду не носил…»

– Кайфуешь от штатной единицы сороки-вороны?

– Конечно. В Америке же мне, наоборот, каждую секунду напоминают: «Ты дров не рубил, ты воду не носил!» Кстати, Дали мистифицировал жизнь, потому что был эмигрантом! Это была поэтика чужака, а как известно, быть поэтом и любить поэта одинаково гибельно! Поехали в «Метелицу»?

– Там теперь, говорят, что-то совсем неприличное. Казино и вообще.

– Поехали поностальгируем.

И снова ловля машины, зубоскальство с водителем, светящиеся витрины… Конечно, мы были уже сильно навеселе.

– Ты ведешь себя как выпущенная из тюрьмы, – съехидничала я.

– А я и не скрываю, – ответила Дин.

В «Метелице» мы оплатили дорогущие входные в надежде огрести удовольствие именно на эту сумму и уперлись в девицу-охранницу, полезшую копошиться по нашим сумкам.

– Я имею подданство Соединенных Штатов Америки! У вас нет права лезть в мое частное пространство! Я буду жаловаться в посольство! – надрывалась Дин.

– Сколько угодно, – отвечала девица, и команда охранников хихикала.

Из сумки Дин были извлечены электрическая бритва и прозрачный пакет с лекарствами, из моей – упаковка жареного миндаля. При виде бритвы Дин позеленела, она же не знала, что в своем сознании я уже легитимизировала ее гормональные проблемы.

– Это придется сдать в камеру хранения. Если вас что-то не устраивает, можете выбрать клуб, в котором вам понравится больше, – отчеканила охранница.

– Покажите инструкцию, на основании которой вы полезли в мою сумку! – орала Дин.

– Днем вы можете пойти на прием к директору клуба. Мы только решаем проблему безопасности наших гостей, – ответила девица.

Сдав добычу охранницы в маленький ящичек и получив вместе с номерком ярлык отпетых наркоманок, мы потащились внутрь.

– Что у вас творится? Как вы это допускаете? – не унималась Дин.

На первом этаже персонажи, ряженные в итальянские смокинги и турецкие свитера, сильно разбавленные молоденькими хорошенькими проститутками, играли в рулетку. Наверху в баре количество и разнообразие проституток увеличивалось, а игроков уменьшалось. Девчонки, прикинутые всеми способами – от эстрадных длинных платьев с блестками и страусовыми перьями до пляжных (когда боди превращено в лифчик, а шорты – в бикини), промышляли свежими телами, сидели вокруг стойки и шарили детскими глазищами по залу. В глазищах была глубокая тоска и синтетическая наркота, а на лице – вся таблица Менделеева мировой венерологии. Одна даже была убрана в кимоно и бумажные цветы на зализанной головке, видимо, вела целевую охоту за иенами.

– Я понимаю все, кроме одного – почему это в центре города, а не в специальном квартале? – злилась Дин.

– У нас центр города и есть специальный квартал, – зевала я.

– Почему в таком случае ваши придурки-художники не замечают, где они живут и что им надо отражать? Перед отъездом я была на русской выставке: один устроил экологическое шоу, посадил крысу в аквариум и расписал стены гринписовскими лозунгами; другой изобразил акцию поедания немецкого йогурта солдатской ложкой; третий показал документальный фильм про делание аборта… Такой среднеарифметический мировой госзаказ. Невозможно было представить, что я увижу здесь…

– Наши рисуют то, за что ваши платят, иначе они грузили бы вагоны. А ты б выписала русские газеты и читала. У искусства здесь… конец перспективы. Жизнь переходного периода покруче всяких акций, у нас каждая программа новостей такое вываливает, что десять Мрожеков за всю жизнь не придумают.

– Ира, здравствуйте, – закричала пробегавшая мимо девушка. – Умоляю, зайдите на пресс-конференцию. Там один молодой гений, и совершенно нет бомонда. Вы меня не узнали? Я же у вас в прошлом году брала интервью для французского журнала!

– Здравствуйте. – Конечно, я ее не узнала.

– Пойдемте на конференцию. Там гениальный дизайнер. Одежда двадцать первого века. Фуршет халявный, а тут все так дорого.

Последний довод показался убедительным. Девица доволокла нас до мордастого секьюрити, и он, совсем как в фильме «Королевство кривых зеркал», рявкнул:

– Руки!

– Что «руки»? – оторопели мы с Дин.

– Ой, извините, – заверещала журналистка, – я не сообразила в суматохе, пойдемте вниз, вам сейчас на руки поставят печать.

– Какую печать?

– Чтобы чужие не попали на пресс-конференцию и не выпили на халяву.

– А нельзя мне поставить печати на все тело, я завтра покажу это в американском посольстве? – спросила Дин.

– Нет, только на руку, – со вздохом сказала журналистка.

Внизу каким-то миниатюрным рентгеновским аппаратом нам нанесли рисунок на руки. И, посветив на него другим миниатюрным рентгеновским аппаратом, мордастый секьюрити открыл дверь на пресс-конференцию.