Белый Шанхай - Эльвира Барякина

В июне в кадетском корпусе был сделан очередной выпуск. Феликс с Башкировым отмаршировали на скромном параде, погуляли на балу.

Выпускники остались при корпусе – жилья нет, идти некуда. Деньги на прокорм мальчиков добывались через лотерею, в виде исключения разрешенную на территории Французской концессии. Ни одно европейское правительство не брало кадетов. Ходили слухи, что их раздадут по семьям и частным пансионам.

– Не бывать этому! – кричал Башкиров с верхних нар. Размахивал фуражкой и пел «Когда наш корпус основался».

Феликс мрачно смотрел на галдящих друзей. Выросли детины, все морды в щетине, а сами живут из милости.

– У служивших офицеров хотя бы великое Белое дело за плечами, а у нас ничего! – зло говорил Башкиров. – Живем, как отбросы истории…

– Не завидуй им, – глухо проговорил Феликс. – Они письма протеста рассылают, все ждут чего-то от мировой общественности. А она на них чихать хотела. Я тут одного подхорунжего встретил: бегает с тетрадкой по издательствам: «Это мои мемуары, это история…» Кому, к черту, он нужен? Смотреть противно…

Кадеты притихли.

– Но-но! – сказал Борька Марухин. – Язык прикуси! Должно у тебя быть хоть что-то святое?

Легли спать. Каждый думал: «Куда мне? С кем? Чем заниматься в жизни?»

Преподаватель алгебры отправил Башкирова с запиской на Рубикон-роуд к английскому инженеру. Англичанин попался душевный, расспросил о делах в корпусе, посочувствовал.

– Вот тебе книги по инженерному делу, – сказал, – разберешься в них – возьму тебя помощником.

Башкиров сунулся – ничего не понял, но через месяц снова пришел к англичанину: терять-то нечего.

– Разобрался!

Инженер задал ему вопрос, Башкиров понес околесицу – русский пополам с английским и латынью. Нагло смотрел в глаза и водил пальцем по картинке в учебнике: делал вид, что все знает, только объяснить толком не может.

Англичанин отвез его на завод и представил директору. «Вот юноша-вундеркинд. Специалист по паровым котлам». Директор и рад. Выдал чертежи, сводил в цех, а там топка размером с бальную залу в отеле «Астор Хаус». У Башкирова чуть слезы не потекли: работа денежная и платить будут исправно – а не получится ничего.

Когда вышли за проходную, Башкиров повинился, рассказал англичанину, что очень хочет работать, но ни дьявола в топках не смыслит.

Англичанин ухмыльнулся:

– Будь у меня к семи утра в субботу – я тебе помогу с чертежами. А в понедельник выходи на службу. Главное, помни, что ты начальник. У тебя заместитель – китаец, он на этих котлах собаку съел. Ходи за ним и молчи. Он подумает, что ты его проверяешь, и еще больше стараться будет. А принимать котел приеду я. Ты, главное, учись и щеки надувай – через год будешь спецом. Тут все белые так делают.

Получив место, Башкиров съехал на частную квартиру, но в корпусе появлялся ежедневно: угощал друзей и рассказывал о себе. Справил гардероб, завел подругу-блондинку. Кадеты, глядя на него, воспрянули духом: значит, может русский человек устроиться!

Однажды Башкиров притащил в портфеле длинную трубку, а в тряпочке – комок липкой грязи.

– Кто хочет разделить с вождем трубку мира? – спросил.

Это был опиум. Башкирова избили так, как не били коммунистов. За поруганную мечту. За трухлявую душу. Выкинули на улицу вместе со сломанной трубкой и всем барахлом. Феликс видел из окна, как к лежащему на тротуаре Башкирову подошел китаец и стал рыться в его портфеле.

Через месяц Борька Марухин сказал, что видел Башкирова в Нантао – полуголого, потерявшего человеческий облик. Больше кадеты о нем не вспоминали.

Феликс остался совсем один. Служба подворачивалась паршивая: пилил доски, рыл могилы на кладбище. Столоваться в корпусе он не смел – чтобы младших не объедать, раз в день ходил на авеню Дюбаи, где католические монашки давали морковный суп. Но сестры были хитрющими: звали к себе на службы – все мечтали переманить в свою веру.

Вечерами, когда спадала жара, кадеты-выпускники собирались во дворе, курили самокрутки и рассказывали друг другу про хлебные места. Сашка Симонов по протекции сестер попал во французскую полицию. Чуть не провалил медкомиссию – уж больно худой был, но ничего, обошлось. Явился в корпус – в новой форме, бритый, надушенный, как сукин сын. Сказал, что жалованье в полиции отличное и начальство ничего себе – отставной моряк Гренар, из бретонцев.

– Там наших – целая толпа. И все, кроме меня, с боевым опытом. Гренар говорит: «Нашьем вам на рукава красные звезды, чтобы было понятно, что вы русские». Наши молчат – ни гугу. А я встал: пропади оно пропадом, это жалованье! «Нельзя нам звезды! – говорю. – Это большевистское дело. А наши символы – двуглавый орел, меч и терновый венец». Думал, погонит меня Гренар за наглость, а ничего… Сказал, что уважает чувства солдата. Так без звезд и ходим.

Феликс слушал, хмурился.

– Мне пора, – сказал и пошел на склад на Тибет-роуд, куда его приняли ночным сторожем.

Тибет-роуд с восьми вечера до четырех утра заполнялась крашеными девками. Китайские старухи, их прислужницы, хватали мужчин за полы и тащили к себе. Сунешься за гнилую дверь – считай, пропал. Там их еще полдюжины прячется. Вцепятся, посулами и угрозами заставят пойти с девкой в сарай.

К Феликсу всегда приставали.

– Идем, красавец, здесь недалеко… Или ты немощный? Инструмент твой в порядке?

Он грубо отталкивал старух. Один раз его остановила русская женщина – неряшлива была, как чумичка. Сказала, что она из Благовещенска, что переправилась с мужем через реку Амур: сил не было жить под большевиками.

Феликс смотрел на нее, морщась от жалости:

– А где муж-то?

Она махнула рукой. Феликс дал ей папирос.