Найду тебя по звёздам - Анна Нева

— Ну, чего уставилась? Голых мужиков не видела?

Я вздрагиваю, и мои радужные фантазии лопаются, как мыльные пузыри. Опускаю глаза, и отвечаю какую-то банальность насчет работы санитаркой: мол, много, чего видела. Много видела, да не на всё хотелось смотреть дважды. А тут песня для глаз. Ария Архангела. Крыльев только не хватает за спиной. Чёрных.

— Санитарка? Получше ничего не могла найти? Москва, всё-таки.

От пренебрежения в голосе Тураева моё игривое настроение улетучивается в один миг. Получше? Это с моим-то послужным списком? Впрочем, могла в проститутки пойти, к Эдику Дагоеву, у которого помимо шашлычной, где я работала, ещё и бордель имелся. Небольшой такой, для «своих». А могла симками на вокзале торговать, или наркотой в Митино. Но я полгода туалеты общественные мыла, пока одна тётечка, заглянувшая туда по дороге на остановку, не всучила мне бумажку с номерами телефонов.

— Три месяца на курсах отучишься, и ко мне, — инструктировала она меня, натягивая колготки на свой объёмистый живот, словно кожух на барабан. — А то у нас после нового года две санитарки в декрет уходят, а одна на пенсию собралась. Так мне хоть волком вой. Только смотри, чтоб чистая была. Без всяких там ВИЧ и прочее. Проверим. Паспорт хоть российский?

— Да.

— Ну, и ладушки.

Галина Фёдоровна, моя начальница, тётка энергичная, младшему персоналу спуску не даёт. Муштрует нас жестко, как в армии. Работа тяжёлая, и физически и морально, но и деньги платят хорошие. Так что я не жалуюсь, нет. Не всем же с ложкой серебряной во рту рождаться.

Машинально тру похолодевшие плечи, разглядывая жуткий беспорядок на полу. Галина Фёдоровна бы здесь уже иерихонской трубой орала и шваброй, как знаменем размахивала. «Профессионал» во мне тоже негодует, но начинать уборку при Тураеве как-то неудобно.

— Иди сюда.

Я вскидываю голову, смотрю на него с опаской.

— Зачем?

— Иди!

Отталкиваюсь от стены, на которую до сих пор опиралась, подхожу к Тураеву.

— Садись, — кивает на кресло.

Сажусь, натягивая подол на голые коленки, прячу под себя ступни с педикюром, который кажется мне сейчас неуместно-ярким, оглаживаю растрёпанные волосы. Тураев, похоже, смягчается, даже тон меняет на более снисходительный.

— Не узнала меня, что ли?

И я иду на мировую — зачем скандалить, когда можно обойтись и без этого?

— Без бороды не узнала. Простите.

— Впредь двери запирай, прежде чем спать укладываться.

Справедливо. И я снова киваю:

— Простите.

— Прощаю. А теперь рассказывай. Как у тебя документы оказались?

— Документы?

Ах, ну да. Документы. Ему, наверное, уже доложили. Ну, конечно, вот он и примчался сюда, несмотря на грозу.

Рассказываю, как флешка оказалась у меня. А потом спрашиваю то, что больнее всего:

— Теперь Вы Асю заберёте?

Тураев молчит, что-то высматривает за окном, а я украдкой поглядываю на него. Мне тяжело. Но тянуть нет смысла. Я ведь знала, что рано или поздно это должно было случиться.

— Ладно. Пойду, разбужу её.

Встаю с кресла, но когда прохожу мимо Заира, он вдруг хватает меня за руку, а у меня ощущение, будто мне на кисть раскалённый наручник надели и защёлкнули его намертво.

— Подожди.

Замираю. Сердце, как заяц, вдруг подскакивает и бежит невесть куда. Поворачиваю голову, поднимаю глаза — он смотрит прямо на меня, в меня. Зачем так смотришь? Неужели не знаешь, что творишь своими черными, как ночь, глазами?

От его голой кожи жар пышет, словно от печки, и меня пот прошибает. Краснею, бледнею, дрожать начинаю. Злюсь сама на себя за своё безволие.

— Чего ждать? Документы у Вас. Ася у Вас. Берите, и уезжайте, пока ещё чего не случилось.

«И оставьте меня в покое», хочется добавить, а у самой колени сводит от судорог, груди ноют и тяжелеют, тянут вниз. Допрыгалась ты, Загитова, «плывёшь» от мужика. Хуже того — от чужого мужика.

Не должна я чувствовать к этому человеку ничего подобного, не имею право! Но тело против воли тянется к нему, уши жадно ловят низкий, урчащий баритон, от которого на загривке волоски вибрируют, и я не замечаю, как мои ладони сами оказываются в его руках.

— Что, по-твоему, может случиться? Или ты что-то знаешь?

Он гладит мои пальцы, слегка массирует их, а я как под гипнозом тянусь к его телу, хочу дотронуться. Да, вот так… Боже, какой он твёрдый, гладкий, горячий… Согреться об него, успокоить тремор…

— Нет, но мало ли…

Уже не понимаю, что говорю, лишь бы говорить, лишь бы не отпускать его, удерживать при себе. Знаю, что пропадаю, лечу в пропасть, но отметаю все доводы рассудка. Не сейчас, потом каяться буду, сейчас его хочу. Вот так рядом стоять, обнимать, пить мощь и красоту его тела, дышать запахом, который так не похож на остальные, который так нужен мне сейчас, так необходим.

Глаза ласкают его широкую, накаченную грудь, где в поросли тёмных волос спрятались мужские соски, похожие на две плоские шоколадные печенюшки, с изюминками в центре. А если лизнуть? Вдруг, сладкие? Господи, о чём я только думаю! В ужасе отвожу взгляд. Как хорошо, что никто не слышит моих мыслей!

Грудь тянет, промежность тянет, меня всю тянет, как на дыбе, пульсирует. Это кричит во мне потребность в этом мужчине, которую мне не суждено утолить никогда. Но почему?

Имя Нисар внезапно всплывает в этом дурмане, и я вспоминаю, «почему». Этот мужчина принадлежит не мне, он принадлежит Нисар. Как ты могла, сестра? Не понимаю и никогда не пойму женщину, которая всё имела и сама разрушила. Выпустила из рук, отказалась, променяла… Какая же ты дура, Нисар! Ни себе, ни людям…

Затылок почему-то становится невероятно тяжёлым. Голова запрокидывается, и мои глаза встречаются с глазами Тураева. Они безумны, они пожирают меня, мне больно от этого взгляда. С трудом сглатываю, и опускаю веки — я не могу видеть эти угольные очи, они выжигают дыру в моём мозгу, в моём сердце. Если посмотрю в них ещё немного, там останется один пепел.

Сухие губы горят. Я облизываю их раз, другой, третий. И вдруг горло опаляет пламенем, будто мне в глотку раскаленный мёд вливают. Вскрикиваю, и начинаю биться, как пойманная птаха, и вдруг понимаю,