Скрипка. Будь моей - Катя Хеппи

— Анна не умеет открыто проявлять чувства. Она не говорит “люблю” или “ненавижу”. Она сначала старается завоевать доверие человека своими поступками, а только потом открывается человеку. Потому что боится людей… Боится навязываться, боиться быть отвергнутой, боится наказания и непринятия. После предательства отца, который был самым родным человеком, сложно верить в любовь.

Я был тем единственным, кому Энн сказала “люблю”, потому что в отличие от меня она сберегла свои чувства. А в ответ я собственноручно сорвал барашки с кранов, фонтанировал в нее ненавистью и агрессией. Рычал, давил авторитетом, унижал, конкретно выживал из группы, но одновременно с этим, твою мать, во снах она была рядом со мной.

— Я услышал тебя, — перебил я. — Сейчас адрес.

— Вот, — мужчина вырвал лист из планера, лежавшего на столе, и протянул мне. — Охрана отследила ее.

— Ок. А ты его забудь, — привстал я и в указательном жесте рассек воздух. — Сейчас Энн только моя. Моя девушка, а в будущем жена и мать моих детей.

— Анна уже никогда не сможет стать матерью.

Финиш!

Моё состояние можно описать двумя словами — полнейшее сумасшествие, потому что я в который раз требую у судьбы невозможное.

Глава 41

Ann

— Я провожу тебя домой?

— Хорошо, — говорю я, улыбаясь, но как же тошно на душе.

Душит ощущение, что я обманываюсь сама и обманываю других.

Каждый раз общаясь с нашим барменом, я вижу его радостное выражение лица и несмелый трепетный взгляд в мою сторону. Это не может не впечатлить.

Ладно, будем искренни. Оттолкнуло поначалу, даже разозлило, поэтому я несколько дней гневно отбивала каждый подкат…

— Энн, ты делаешь мой день солнечным.

— Эй, ты повелитель барной стойки очки одень, а лучше отвернись в другую сторону …

Скажете:

— Перебор.

А я отвечу:

— Опыт.

Мне хватило мужчин. И так едва от них ноги унесла.

Меня больше не интересуют отношения. Даже скорее пугают. Я скукоживаюсь в какой-то нервный клубок злости стоит только увидеть к себе интерес противоположного пола. Я не просто бегу от парней, я сразу выписываю им жесткий запрет на общение. Я уже заранее знаю, то они изверги, тираны и абьюзеры, и никакие следственные мероприятия мне даже не нужны.

Накосячил один, но я осудила всех…

Но Оливер как-то сразу выбился из общего ряда. И вовсе не каким-то особенным отношением ко мне, а пониманием. Словно знал то, о чем я никому не говорила. Да и себе не признавалась.

Мне нужно лечение…

Консультация психолога как минимум.

Оливер без направления и озвученных жалоб заметил, что я не норм.

Совсем не норм, хоть я и стараюсь притворяться…

Бармен прописывал мне кофе в тишине гримерки после очередной бессонной ночи.

Плитку шоколада для поднятия настроения после планёрки у ликующего владельца ресторана.

Букет роз, который он не пафосно дарил мне под восторженные овации и улюлюканье зрителей, а который я просто обнаруживала на сцене перед выступлением. Знаете, не было даже карточки с громкими словами. Просто безмолвный знак внимания…

И таких знаков было бесконечно много.

Зонтик на капоте машины после того, как я пришла мокрой на работу. Курьер у моих дверей с доставкой еды из русского ресторанчика после того, как я обмолвилась на работе, что не успела поужинать. Даже кеды со шнурками, которые я нашла на своем туалетном столике, когда натерла ноги новыми сценическими туфлями.

Тихая забота и внимание, которыми меня так мало радовали до этого.

Поэтому ценно…

Поэтому трогательно…

Поэтому действенно…

В каких-то своих проделках Оливер признавался, от некоторых напористо отнекивался, но я была уверена, что это он.

Больше некому…

Я совершенно одна в Англии. Дементьев не в счет. Мы не общаемся. Да и не в его натуре быть таким внимательным к мелочам.

Новых друзей я не завела, а старые остались в прошлом. Конечно, и “She”, и “Опасные” пробивались ко мне, но я саморучно сводила общение на нет. По этой причине не заводила английский номер телефона, а российский держала выключенным. Несколько электронных писем в неделю с банальными фразами типа “нашла работу”, “у меня все отлично” и обязательно улыбающееся фото в прикрепленных. Пума и Тоха верили через раз, Мия и Ви вообще видели только мои черные круги под глазами, а Сеня и тетя Люба ждали личной встречи.

А я ждала осени… Когда она наступила, я стала ждать зимы, а потом, наверное, начну ждать Нового года, а там уже и жаркого лета. Одним словом, я жду, что закончится все старое, и начнется что-то новое… Потому что то, что сейчас, слишком промозглое от слез и мучительное от агонии внутри меня.

Я самонадеянно верю, что станет пускай не хорошо, но легче…

И решительно делаю все, чтобы это случилось. Но даются эти действия мне непросто.

Вот и сейчас я не радуюсь прогулке с хорошим заботливым парнем, не спешу к нему. Я уговариваю себя не сбежать от него через запасной выход.

Оливер уже не раз провожал меня. Позже дома я даже гордилась собой, что улыбалась, беззаботно болтала всю дорогу, что позволила ему взять меня за руку и даже сама чмокнула в щеку на прощание.

Но вот эти первые шаги — это девять кругов ада борьбы с одной мне понятным причинам, которые я выдумывала себе сама. Не хочу, потому что дождливо и ветрено в Лондоне. Потому что на ногах не самые удобные кроссовки. Потому что разговоры не о том. Потому что голос не тот. Потому что глаза не те. Потому что холодно руке, зажатой в ладони не того парня. Потому что мне нужна одиночная тюремная камера, в которой я могла до беспамятства пытать себя слезами и воспоминаниями, а не прикольная компания.

Дура, но что тут поделаешь…

Иду, едва не шваркаясь в обморок на каждом повороте. Ноги трясутся, колени подкашиваются, в голове неокрашенной водичкой переливаются мозги из стороны в сторону, а кровь и вообще замерзла в венах, потому что сердечная мышца отказывается хоть как-то её качать…

Сердцу не нужна эта моя новая жизнь, и срать оно хотело и на свободу, и на гордость… Оно требует лишь одного: вернуть ему Пантеру — мой личный дефибриллятор, без которого я не могу жить.

Вот и таращусь я слепо перед собой, кажется, даже не дышу, но улыбаюсь от уха до уха, заверяя свое глупое сердце, что счастлива.

— Я готова. Можем идти, — давясь искусственным