Ветер и море - Марша Кэнхем

Кортни медленно открыла глаза. Узкое, длинное вентиляционное отверстие в стене пропускало достаточно света, чтобы она могла увидеть, что их одежда – ее и Баллантайна – валяется на полу, на письменном столе и на перевернутом стуле. Тяжелый запах сгоревшего китового масла и разгоряченных тел висел в спертом воздухе, и ей отчаянно захотелось куда-нибудь спрятаться, любым способом избежать столкновения, которое, она не сомневалась, последует за его пробуждением. Вспомнит ли он что-нибудь? Будет ли он обвинять в этом выпитый ром? Или будет винить ее?

Кортни лежала на боку, одна рука Баллантайна нежно обнимала ее за талию, а другая находилась у нее под головой, служа подушкой. Она чувствовала его легкое дыхание у себя на затылке и ощущала, как поднимается и опускается его грудь, когда светлые волосы щекотали ей спину.

Двигаясь с осторожностью, дюйм за дюймом, чтобы не потревожить спящего американца, Кортни освободилась из его рук и соскользнула с койки. Боль и скованность, к которым она была готова, не проявились немедленно, и Кортни, выпрямившись, потянулась, чтобы сбросить с себя остатки сна. Ее хрупкое тело выдержало на себе вес мужчины, который, по правде говоря, был намного больше ее, – удивительно, что она вообще его выдержала. Ее груди так неистово сжимали, ласкали и целовали, что она ожидала увидеть их сине-черными. А ее губы! Невозможно было поверить, что в них осталось что-то от их естественной формы и цвета.

Но как ни странно, она сохранила способность двигаться легкими шагами и, неслышно подойдя к квадратному зеркалу, остановилась передним. Приготовившись лицезреть то, что, как она предполагала, отразит распухшее, перекошенное лицо, Кортни была поражена, разглядев молодую женщину с влажными лучистыми глазами, в которой не увидела ни малейшего намека на утомление или бессонницу и которую она с трудом узнала. Ее глаза светились, зеленые радужные оболочки были яркими и искрящимися, как драгоценные камни, а розовая кожа излучала тепло. Ее взгляд опустился ниже, отыскивая источник загадочного покалывания в груди, и она увидела, что ее груди не распухли, не посинели и совсем не потеряли форму – наоборот, они были округлыми и твердыми, а соски гордо торчали, обретя уверенность.

В замешательстве Кортни кончиками пальцев прикоснулась к губам, удивившись, что они тоже кажутся ей другими: более нежными – как будто уже никогда не смогут произнести грубого слова. Она даже почувствовала, как они прижимаются к его губам, раскрываются и жадно, ненасытно тянутся к неведомому прежде наслаждению.

Кортни взглянула поверх плеча своего отражения на спящего Адриана Баллантайна. Одеяло сползло, и его распростертое тело было откровенно выставлено напоказ. Прежде она видела голых мужчин дюжинами случайно и по необходимости, однако ни один из них не заставлял ее краснеть. Конечно, никто не заставлял ее долго и пристально разглядывать то, что сейчас лежало обмякшим и безжизненным, однако, поднявшись, могло лишить ее самообладания.

Пока она наблюдала, его рука шевельнулась, и пальцы бессознательно двинулись по груди, чтобы тайком почесать кожу под облаком медных волос, но это движение неожиданно разбудило барабаны в голове Баллантайна, и начавшийся зевок закончился тихим болезненным стоном.

Кортни не стала дожидаться, пока затуманенные глаза откроются и увидят ее. Взяв с пола бриджи, она торопливо натянула их и закрепила ремнем, а потом, подняв половинки разорванной рубашки, в некоторой растерянности смотрела на них, пока не обратила внимания на звуки, раздающиеся с койки.

– Черт... – Адриан проглотил ругательство и попробовал сесть. – Сколько я выпил? Сколько я проспал?

– Что-то не так, Янки? Неужели вас, золотоволосый негодяй, не научили, как нужно пить?

– Ирландка, я... – Он крепко стиснул зубы и сдавил пальцами виски. В его голове стучали гигантские молотки, к горлу подкатывала тошнота, на языке образовался налет толщиной в дюйм, кислый, как дешевое вино, а глаза жгло, словно их засыпало песками Сахары. – Я сейчас не расположен к словесному поединку. Если вы будете так добры, то дайте мне мои...