Люблю твои воспоминания - Сесилия Ахерн

Что ж, должен сказать, это было совершенно изумительно. В самом деле изумительно. — Папа с энтузиазмом качает руку пилота вверх и вниз.

Мы стоим у только что отдраенного люка, очередь из нескольких сотен раздраженных пассажиров гневно дышит нам в затылок. Пассажиров можно поняты они похожи на борзых — вольер открылся, заяц выпущен, однако их неукротимому бегу поставлена преграда. В виде моего папы. Папа — привычный камень в потоке.

— А еда! — продолжает папа рассказывать экипажу корабля. — Она была прекрасна, просто прекрасна.

Он съел булочку с ветчиной и выпил чашку чая.

— Не могу поверить, что я ел в небе, — смеется он. — Еще раз: все было отлично, просто изумительно. Чудо, поистине чудо, не побоюсь этого слова. Милорд. — И папа снова качает руку пилота с такой почтительностью, как будто перед ним сам Джон Кеннеди.

— Ладно, папа, нам нужно проходить дальше. Мы всех задерживаем.

— Правда? Еще раз спасибо, ребята. До свидания. Может быть, унижу нас на обратном пути! — кричит он через плечо, пока я тяну его прочь.

Мы проходим через тоннель, соединяющий самолет с терминалом, и папа здоровается и приподнимает кепку перед всеми, мимо кого мы проходим.

— Папа, нет никакой необходимости здороваться с каждым встречным.

— Приятно быть важным, Грейси, но еще важнее быть приятным. Особенно в другой стране, — говорит человек, который десять лет не покидал своего дома в пригороде Дублина.

— Пожалуйста, перестань кричать.

— Не могу. У меня странное ощущение в ушах.

— Заложило от высоты. Либо зевни, либо зажми нос и попытайся выдохнуть. Это поможет.

Папа стоит рядом с багажной конвейерной лентой. Лицо побагровело, щеки надуты, пальцы зажимают нос. Он делает глубокий вдох, пытается вытолкнуть воздух — и пукает.

Конвейерная лента резко вздрагивает, приходит в движение, и, подобно мухам, слетающимся к мертвой туше, на багаж неожиданно налетают люди, обступают нас, загораживая обзор, как будто их жизнь зависит от того, сумеют ли они схватить свои сумки в ближайшую секунду.

— Вон твой чемодан. — Я делаю шаг вперед.

— Я возьму его, дорогая.

— Нет, я сама. Ты надорвешь себе спину.

— Отойди, дорогая, я в состоянии это сделать. — Папа переступает через желтую линию, хватает свой чемодан и — какой конфуз! — только тогда обнаруживает, что приподнять его над конвейерной лентой не может. Он семенит рядом с чемоданом, пытаясь его стащить. Надо бы броситься ему помогать, но на меня напал приступ бессмысленного смеха. Я слышу бесконечные папины «извините, извините», адресованные людям, которые стоят за желтой линией, пока он пытается не отстать от движущегося чемодана. Папа делает полный круг вокруг конвейера, и к тому времени, когда он возвращается к месту, где стоит, не в силах справиться с хохотом, его бессердечная дочь, у кого-то хватает ума помочь запыхавшемуся и ворчащему старику.

Он везет чемодан ко мне, покрасневший, тяжело дыша.

— Ты уж свой сними, пожалуйста, сама, — говорит он, смущенно натягивая кепку еще ниже на глаза.

Я жду свой чемодан, а папа бродит вокруг багажной ленты, «знакомясь с Лондоном». После происшествия в аэропорту Дублина голос интуиции постоянно ворчит, призывая меня сделать поворот на 180 градусов прямо сейчас, но голос сердца отдает строгий приказ не сдаваться и продолжать поездку. Забирая багаж с ленты, я отдаю себе отчет в том, что мы мчимся в Лондон практически без цели. Это всего лишь погоня за дикими гусями. Инстинктивный порыв, вызванный странным разговором с девушкой по имени Бэа, заставил меня лететь в другую страну вместе с моим семидесятипятилетним отцом, который никогда в жизни не покидал пределов своей страны. То, что в ту минуту показалось «единственным выходом», теперь видится нелепой эскападой.