Люблю твои воспоминания - Сесилия Ахерн

— Я понимаю, что мои слова похожи на бред сумасшедшего, Фрэнки, но именно это со мной происходит. Объяснить я ничего не могу.

— Я верю, верю, — быстро говорит она. — Я знаю тебя почти всю свою жизнь — ты не могла бы такое выдумать. И все-таки, даже несмотря на то, что я вое принимаю твои слова всерьез, пожалуйста, подумай о том, что сейчас ты находишься в посттравматическом периоде. Быть может, то, что ты сейчас переживаешь, вызвано сильным стрессом?

— Я уже думала об этом. — Со стоном я обхватываю голову руками. — Мне нужна помощь.

— Хорошо. Гипотезу о сумасшествии будем рассматривать в самую последнюю очередь. Дай мне секунду подумать. — Фрэнки говорит с деловитостью секретарши, стенографирующей выступление босса. — Итак, ты видела в своих снах эту девочку, Бэа.

— Или не Бэа.

— Хорошо, давай предположим, что ты видела Бэа. В каком возрасте?

— С рождения и до… я не знаю, какого точно. Кажется, видела ее подростком.

— Хорошо, а кто еще был в сценах с Бэа?

— Другая женщина. С камерой.

— Но в них никогда не было твоего американца?

— Нет. Так что он, наверное, вообще никакого отношения к этому не имеет.

— Давай не будем ничего исключать. Итак, когда ты видишь Бэа и ту женщину с камерой, ты являешься частью картины или наблюдаешь за ними со стороны?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить: вижу, как мои руки толкают качели, держат другие руки, фотографируют девочку и ее мать в парке, чувствую, как па них попадает вода из разбрызгивателей и щекочет кожу…

— Нет, я часть этого. Я там, внутри.

— Хорошо. — Она замолкает.

— Что, Фрэнки, что?

— Я пытаюсь понять. Подожди. Хорошо. Итак, ты видишь ребенка, мать, и они обе видят тебя?

— Да.

— Ты могла бы сказать, что в своих снах ты глазами отца видишь, как эта девочка растет?

Кожа у меня покрывается мурашками.

— Боже мой, — шепчу я. — Американец?

— Я расцениваю твой ответ как положительный, — говорит Фрэнки. — Итак, мы что-то нащупываем. Не знаю, что именно, но что-то очень странное. Давай дальше. Что еще ты видишь во сне?

— Даже и не скажу, картинки проносятся так быстро.

— Постарайся вспомнить.

— Разбрызгиватели в саду. Пухлый маленький мальчик. Женщина с длинными рыжими волосами. Я слышу колокола.

Вижу старые здания, витрины магазинов. Церковь. Пляж. Я на похоронах. Потом в колледже. Потом с женщиной и маленькой девочкой. Иногда женщина улыбается и держит меня за руку, иногда она кричит и хлопает дверьми.

— Хм… это, должно быть, твоя жена. Я опускаю голову на руки:

— Фрэнки, это так нелепо звучит!

— Какая разница? Жизнь вообще штука нелепая.

— А другие картинки совсем уж абстрактные. Я не могу понять, что они значат.

— Вот что ты должна сделать: каждый раз, когда тебе привидится что-то или ты обнаружишь у себя неожиданное знание о том, чего не знала раньше, запиши это и расскажи мне. Я помогу тебе разобраться.

— Спасибо.

— Ты мне только что рассказывала про Банкетинг-хаус. А о чем еще ты вот так вдруг стала знать?

— Э-э… В основном об архитектуре. — Я смотрю вокруг, а потом вверх, на потолок. — И о живописи. И еще латынь.

Недавно я заговорила на латыни с Конором.

— О боже!

— Ага. Думаю, он считает, что меня пора сдать в психушку.

— Ну, мы не дадим ему этого сделать. Пока что. Итак, архитектура, искусство, языки. Ничего себе, Джойс, как будто ты прошла ускоренный университетский курс и получила образование, которого у тебя не было. Где та эстетически безграмотная девушка, которую я когда-то знала и любила?

Я улыбаюсь:

— Она все еще здесь.

— Так, еще одна вещь. Мой босс вызывает меня к себе сегодня днем. О чем пойдет речь?

— Фрэнки, я не ясновидящая!

Дверь на галерею открывается, и в нее врывается взволнованная девушка с гарнитурой на голове. Она подходит к каждой женщине на своем пути и что-то спрашивает. Наконец добирается до меня.

— Джойс Конвей? — запыхавшись, выпаливает она.

— Да, — отвечаю я и чувствую, как замирает и падает в груди сердце. Пожалуйста, только бы с папой все было хорошо.

Господи, пожалуйста!

— Вашего отца зовут Генри?

— Да.

— Он хочет, чтобы вы присоединились к нему в артистической уборной.

— В какой уборной?!

— В артистической. Через несколько минут он будет в прямом эфире — с Майклом Эспелом и со своим предметом, и он хочет, чтобы вы присоединились к нему, потому что, по его словам, вы о нем больше знаете. Пожалуйста, пойдемте быстрее, потому что осталось очень мало времени, а вас еще нужно накрасить.

— В прямом эфире с Майклом Эспелом… — Я потрясенно замолкаю. В руке я все еще держу телефон. — Фрэнки, — растерянно говорю я, — быстро включай Би-би-си. Скоро ты увидишь, как я влипаю в крупные неприятности.