Хромой из Варшавы. Книги 1-15 - Жюльетта Бенцони

— Но я не имею намерения быть похороненным рядом с ней. Тем более в обществе известного вам господина. Да, впрочем, это и невозможно, потому что нас с женой похоронят в Вероне! — с досадой воскликнул Манфреди.

— , Успокойтесь! Я в этом нисколько не сомневаюсь, иначе все, что мы только что проделали, утратило бы всякий смысл. Кроме того, великая княгиня явно намеревалась вам навредить своим роскошным, но отравленным подарком. Я думаю, что, как только подписанный нами документ достигнет Брегенца, — думаю, нет необходимости объяснять, что я заменю Ахмета в качестве свидетеля, — нотариус уберет его в долгий ящик, а там пыль и забвение примутся за дело…

— Да, но после моей смерти этот самый нотариус или его преемник мог бы затребовать подтверждения, и…

— …и, если драгоценности окажутся проданными, могли бы возникнуть некоторые затруднения? Именно поэтому вы хотите доверить их мне?

— Да.

Взяв в руки великолепное ожерелье, Манфреди поглаживал составлявшие его изумруды и бриллианты. Потом, по-прежнему не решаясь поднять взгляд на гостя, он произнес:

— Теперь, когда мы с вами разделили такую страшную тайну, я не вижу причин хоть что-либо от вас скрывать. Я разорен, милый мой, или по крайней мере близок к разорению.

— Разорены? Вы?

Удивление Морозини было вполне искренним. В его представлении Альберто Манфреди оставался одним из самых богатых людей Италии. Но тот продолжал:

— Да, я!.. Кроме семейного склепа, о котором я только что упомянул, у меня в Вероне не осталось ничего. Люди Муссолини все отобрали. У меня осталась лишь эта вилла и еще кое-какие крохи. Я даже собирался продать свою коллекцию бирюзы. Так что я очень рад этим сокровищам, даже при тех обстоятельствах, при каких они ко мне попали.

— Понимаю! — сочувственно откликнулся Морозини. Манфреди в ответ невесело улыбнулся:

— Нет, на самом деле вы не можете понять, каким образом могло испариться богатство, подобное моему, пусть даже и урезанное. Что ж, объяснение укладывается в одно слово: игра.

— Вы играете? Вы?

— Нет, не я: моя жена. О, это нисколько не омрачает нашу любовь. Она — лучшая из женщин, и я дорожу ею больше всего на свете, но она, в конце концов, тоже человек, а у нас у всех есть свои недостатки. У нее оказался этот. И, к несчастью, всего в получасе по воде от нас находится Кампионе-д'Италия с его знаменитым казино… Слишком сильное искушение.

— И она не может перед ним устоять. Но вы хотя бы просили ее об этом?

— Нет. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я намного старше, и то, что она дарит мне, настолько бесценно…

— Прошу вас, не надо так уничижительно к себе относиться! Вы по-прежнему очень привлекательны, мой дорогой граф, и позволю себе напомнить вам об одной великой княгине, которая только что из-за любви к вам покончила жизнь самоубийством! Если я правильно понял, графиня считает, что вы все еще располагаете несметным богатством?

— Вот именно. До сих пор мне удавалось скрывать от нее мои затруднения…

— И вы называете это счастьем? А что будет, когда она все истратит?

— Не будьте так жестоки: иногда ей случается и выигрывать, и тогда она радуется, как ребенок…

— Не сомневаюсь, что это прелестное зрелище, но я хотел бы услышать ответ на мой вопрос: что будет, когда она окончательно разорит вас? Согласится ли она на прозябание?

— Я этого уже не увижу, поскольку уйду из жизни, зная, что не оставлю ее в нищете: ее семья богата, и даже при том, что по завещанию отца состоянием управляет старшая сестра…

— Это просто смешно! Вы должны сказать ей правду. Если она действительно так сильно вас любит, как вам кажется…

— Мне это не кажется: я в этом уверен. Вы ведь знаете силу ее ревности, поскольку нам с вами пришлось разыграть настоящую комедию, чтобы избежать драмы.

Морозини не ответил. Теперь у него сложился совершенно иной образ молодой графини, по-прежнему улыбавшейся ему рядом с мужем с фотографии в серебряной рамке, и этот образ существенно расходился с тем, который создал себе Манфреди. Альдо знал, что безумная ревность не всегда порождается избытком любви — разве что любви к собственной персоне и доведенному до предела чувству собственника. Ревнивая и страстно увлеченная игрой Анналина Манфреди нравилась ему все меньше.

Тем временем ее муж продолжал, и его голос зазвучал робко и нерешительно, когда он спросил:

— Теперь, когда вам все известно, вы согласитесь взять с собой эти драгоценности и как можно выгоднее их продать, только, разумеется, без всякой огласки? Или вы считаете, что я не имею права ими распоряжаться?

— Нет, не считаю. Как была бы исполнена последняя воля Федоры фон Гогенбург, если бы Таффельбергу удалось осуществить свои планы? Драгоценности уже были бы на пути в Америку. Так что я согласен ими заняться, но чуть позже.

— Почему чуть позже?

— Потому что, расставшись с вами, я не поеду домой и мне не хочется таскать за собой эти камни по всей Европе, да и не только по Европе. Так что пока унесите их отсюда и спрячьте, и можете на меня рассчитывать. Как только я вернусь, мы посмотрим…

Он не договорил. Послышался шум мотора, и Манфреди бросился к окну:

— О боже! Это моя жена… и с ней какой-то мужчина… Как она могла так быстро вернуться?..

— Потом разберемся! Есть дела более спешные: берите этот мешок, унесите его, высыпьте все из него куда хотите и положите вместо этого свою коллекцию бирюзы…

— Но… но зачем?

Делайте, как я сказал, и побыстрее! У нас мало времени! И позвольте мне ее встретить, когда она войдет! Ах, да! Чуть не забыл: когда вернетесь в комнату, ведите себя так, будто не слышали, как она подъехала!

Манфреди поспешно выбежал из комнаты, потому что мрамор прихожей уже зазвенел под высокими каблуками его жены, и дом наполнился звуками спорящих голосов:

— Избавлюсь я от вас когда-нибудь или нет? — пронзительно визжала женщина.

— Я уже тысячу раз вам говорил, и повторяю снова, что мне поручено вас охранять, — отвечал куда более спокойный мужской голос, бесспорно принадлежавший Адальберу.

Еще секунда — и Анналина Манфреди вихрем ворвалась в маленькую гостиную, внеся с собой в окутавших ее мехах холодный зимний воздух и пряный аромат гвоздики и сандалового дерева. И, внезапно лишившись дара речи, остановились как