Всего лишь один из парней - Лия Рупер

Затем, в одно мгновение, он отстраняется. Я прислоняюсь к дверному косяку, мое зрение кружится. Его лицо искажено отвращением.

Хейден качает головой и вытирает рот.

— Ты манипулируешь, Элис Белл, и я устал быть твоей пешкой.

Тени и свет сливаются воедино, а мои глаза наполняются слезами. Я хочу наорать на него. Чтобы подтолкнуть его. Сказать ему, что он не понимает. Но ни к чему хорошему это не приведет. Я не чувствую себя хоккеистом. Или хорошей сестрой. Или вообще что угодно. Я просто чувствую себя девушкой, которой разбили сердце.

ГЛАВА 17

Элис

Тушь, которую Мэдисон заставила меня нанести, стекает по лицу. Вся аудитория в шоке. Несмотря на то, что от каждого приступа смеха мои ушибленные ребра болят, я не могу перестать выть.

Мама поворачивается ко мне.

— Я не понимаю. По крайней мере, он пытается.

Пьеса Ксандера была абсолютным хитом. Когда он выходит взять свой лук, публика вскакивает на ноги, улюлюкая и крича. Как я могла не понять, что он главный? Все эти месяцы я была так озабочена своей игрой, что ни разу не подумала о нем.

Рев толпы, улыбающиеся лица труппы… это почти как хоккей. И когда Ксандер низко кланяется со скромной улыбкой на лице, я понимаю, что это его Кубок Стэнли.

* * *

Гораздо позже, после бесчисленных прощаний, когда я неловко стояла в стороне, мы с Ксандером добираемся до машины. Мама уехала раньше, чтобы рвануть на свою последнюю благотворительную встречу. Через два дня до «Ледяного» бала она бегает, как цыпленок с отрезанной головой.

И если бал будет через два дня, это значит, что завтра моя первая игра после травмы. И первая игра Хейдена после дисквалификации. «Соколы» проигрывали каждую игру с тех пор, как мы отсутствовали. Когда я думаю об этом, мне кажется, что на моих плечах тяжелый саван.

Я отмахиваюсь от этой мысли.

Ксандер треплет уезжает на машине, рассказывая о забавных закулисных моментах и ошибках, допущенных актерами (конечно, никто другой не мог их заметить). Когда мы подъезжаем к подъездной дорожке, я глушу машину, но не иду внутрь. Как бы мне ни хотелось заползти наверх и притвориться, что завтра никогда не наступит, я знаю, что мне нужно разобраться с моими мыслями. брат. Последние несколько недель мы делали вид, что все в порядке, и нашей ссоры не было. Но пришло время мне сделать то, на что я никогда не думала, что у меня хватит смелости сделать.

— Ксандер, — говорю я, — мы можем поговорить?

— Элис хочет поговорить? — Ксандер смеется.

— Что, конец света, а мне никто не хотел сказать?

Я выпускаю руки из тисков на руле.

— Уф, забудь!

Он касается моей руки, и я смотрю на него. Он улыбается, словно все еще светится от света спектакля. Если когда-либо и был подходящий момент, чтобы поговорить о чем-то, то сейчас.

Я делаю глубокий вдох.

— Я знаю, что ты гей. Я не собиралась говорить ничего красноречивого, но было бы глупо просто оставить это там, поэтому… — я запинаюсь.

— Фредди сказал мне. Но я хочу, чтобы ты знал, что для меня это не имеет никакого значения, даже немного. Я люблю тебя несмотря ни на что. Ты мой лучший друг.

Ксандер откидывается на свое место, и я слышу его тяжелое дыхание в темной машине. Тишина сидит как третий пассажир.

— Думаю, мне нужно было сказать тебе, в конце концов, — наконец произносит он.

— Видит Бог, ты бы никогда не поняла этого сама.

— Что это должно означать?

— Только то, что ты самый забывчивый человек на планете. — Ксандер смеется.

— Да ладно, Эл, до прошлого года ты думала, что хоккей — национальный вид спорта Америки!

— Хм. — Я поглаживаю подбородок.

— Хорошая точка зрения. Но я всего лишь второй самый забывчивый человек на планете.

Он улыбается, и мы вместе говорим:

— Рядом с мамой.

И даже не смешно, но мы разражаемся хихиканием, заливая машину своим одинаковым смехом.

Когда мы задыхаемся и вытираем слезы с глаз, я беру Ксандера за руку.

— Мне жаль. Ты был прав все это время. Я была такой эгоисткой, и меня не было рядом, когда ты нуждался во мне больше всего.

Он проводит рукой по волосам.

— Я тоже солгал тебе, Элис. Я сохранил секрет Фредди, чтобы защитить свой собственный. Мы оба были эгоистичны.

Легкая улыбка расползается по моему лицу.

— Ну… мы можем просто согласиться, что мы оба отстой?

Он отвечает мне такой же улыбкой.

— Худшие близнецы на планете.

Я тяну его в объятия.

— Теперь мы можем вместе говорить о горячих парнях?

— Я почти уверен, что есть только один горячий парень, о котором ты хочешь поговорить.

Хейдену и мне приходилось смотреть, как «Соколы» проигрывают игру за игрой. Ни разу он мне ничего не сказал и даже не взглянул на меня. Я никогда не думала, что смогу заставить кого-то ненавидеть меня так, как он.

— Это… это не имеет значения. Уже нет. — Я смотрю на Ксандера краем глаза.

— Думаешь, он тоже горячий?

Ксандер становится серьезным.

— Что ты имеешь в виду, это не имеет значения?

Я теребила ручку громкости, собираясь с духом, чтобы рассказать ему о следующей части истории.

— Хейден знает.

Прежде чем он успевает прервать, я рассказываю ему все: от костра до гостиничного номера, Рождества и момента, когда он застал меня в кабинете тренера.

Он ничего не говорит, когда я заканчиваю.

— Прости, Ксандер. Мне очень жаль. Я не собираюсь идти на игру завтра… и никогда не вернусь. Я скажу тренеру, что слишком травмирована, чтобы играть, пока твоя нога не окрепнет…

— Я не хочу этого.

— Что?

— Я не хочу снова играть в хоккей, — прямо говорит он.

— Но ты ведь всю жизнь играешь в хоккей!

— Точно! — говорит он, немного смеясь.

— Это был первый год, когда я действительно чувствовал, что могу дышать! Что я действительно мог сосредоточиться на своей игре, потому что я не так сильно старался быть хоккеистом. Это был первый год, когда я мог быть, ну, собой.

Я пытаюсь обдумать это.

Хоккей был всем для меня и Ксандера с тех пор, как мы научились ходить.

Или, может быть, это было для меня всем, и я была слишком невнимательна, чтобы понять это.

— Ты не скучаешь? — Спрашиваю я.

— Частично, я думаю, — говорит он.

— Но мы оба знаем,