Массимо - Оливия Торн

― Твой дядя всегда был козлом?

― Нет. Мой двоюродный брат был ― он был злобным, избалованным маленьким засранцем. Никто из нас его не любил… но мы все любили нашего дядю.

― А тетя?

― Она умерла, когда я был ребенком. Я ее почти не помню.

― Твой дядя был братом твоего отца или…

― Да.

― Тогда логично, что он стал консильери твоего отца, ― сказала она.

― Наверное. ― Я мрачно улыбнулся. ― Моему отцу следовало бы поискать консильери получше, учитывая, что Фаусто убил его.

Это шокировало ее.

― Что?!

― На самом деле моего отца отравила старая служанка. Когда мы узнали правду несколько месяцев назад, она сказала нам, что это была месть моему отцу за убийство ее мужа и сына, поэтому мы решили, что она действовала по собственной воле. Но теперь все больше и больше кажется, что мой дядя дергал за ниточки во всем, что с нами произошло за последний год.

― Господи… С твоей мамой все в порядке?

― Она умерла, когда мне было 17. Рак груди. Она долго болела, и…

Я замолчал, уставившись в огонь.

― Я сожалею, ― тихо сказала Лучия.

― Спасибо, ― пробормотал я и отогнал грустные воспоминания. ― Твоя бабушка вырастила тебя, верно?

Краем глаза я заметил, что Лучия слегка напряглась.

― Да.

― Когда умерли твои родители?

Она подождала секунду, прежде чем ответить.

― Когда я была маленькой.

― Как они умерли?

― Я не хочу об этом говорить.

Ее тон был холодным и отстраненным ― совсем не похожим на ее обычную манеру говорить.

Я привык к сарказму или к тому, что она говорит мне, чтобы я шел в жопу. Я никогда не слышал от нее такой реакции.

Я понял, что ступаю туда, куда не следует… поэтому я не стал продолжать.

― Хорошо, ― просто сказал я.

Мы просто молча сидели у камина, потягивая бренди, пока пламя не угасло.

Глава 41

Лучия

После того как огонь погас, Массимо сказал:

― Думаю, пора спать.

Было еще рано, около 8 часов вечера… но я устала от дневного похода, а от бренди меня клонило в сон. Я безропотно согласилась.

Массимо проводил меня в одну из небольших спален. Комнату слабо освещал лунный свет, проникающий сквозь деревья. И без огня, который согревал меня, я быстро замерзала.

― Если что-то понадобится, я буду рядом, ― сказал он и направился к выходу.

Я откинула одеяло и пощупала простыни.

― Постель чертовски холодная, ― пожаловалась я.

Он снова посмотрел на меня.

― Ну, другой вариант ― снова спать рядом со мной, а этого никто из нас не хочет, так что…

― Отлично, ― пробормотала я.

― Просто оденься потеплее. Ты скоро согреешься.

Он подождал, пока я скажу что-нибудь еще. Когда я этого не сделала, он добавил:

― Спокойной ночи, ― и вышел.

Я слышала, как скрипели половицы под его тяжелыми шагами, когда он заходил в соседнюю комнату.

Я села на край кровати и стянула ботинки. Я бы с удовольствием приняла душ, но мыться ледяной водой я не собиралась, так что этот вариант отпадал.

Я забралась под ледяные простыни и лежала, пытаясь согреть постель.

Ничего не выходило.

Кроме холода, меня начала беспокоить теснота одежды.

Штаны для йоги и спортивный бюстгальтер были удобны, когда я двигалась, но сейчас казалось, что они меня стягивают… как будто они были сделаны из резинок и врезались в мою кожу.

Я любила спать с комфортом, а это было явно не то.

У меня был выбор: комфортно и холодно или некомфортно с небольшим количеством тепла.

Я выбрала комфорт и холод.

Я встала с кровати и быстро разделась до стрингов. Сняв спортивный бюстгальтер, я снова надела футболку, чтобы хоть как-то согреться, и забралась под одеяло.

Совершенно ледяное одеяло.

Я лежала в кровати и дрожала. Чтобы отвлечься, я думала о том, что произошло после ужина.

Больше всего я думала об извинениях Массимо за то, что он втянул меня в эту историю.

За всю мою жизнь никто никогда не просил у меня прощения.

Правило номер один в жизни Ноны гласило ― никогда ни за что не извиняйся.

А ее мафиози? Они тоже ни за что не извинялись передо мной.

Монахини в монастыре были еще хуже. Если что-то шло не так, то обвиняли в этом меня.

Больше никто в моей жизни никогда не извинялся.

Никто из моих друзей, никто из парней, с которыми я спала…

…но Массимо извинился.

Это подействовало на меня так, что я не могла объяснить.

Я…

Я чувствовала, что почти готова заплакать.

Возможно, дело было в бренди.

А может быть, в разговоре о том, как умерли мать и отец Массимо.

Я все еще слышала боль в его голосе.

Горе по отцу было вполне ожидаемым. В конце концов, прошел всего год? Может быть, меньше?

Но когда он говорил о своей матери, казалось, что она тоже умерла совсем недавно.

Он был таким грустным, когда говорил о ней, что мне еще больше захотелось плакать.

И когда он сказал мне, что ему жаль…

Это много значило для меня.

В памяти всплыло воспоминание ― единственный раз в моей жизни Нона попросила прощения.

Мне было шесть лет… сразу после того, как это случилось.

Помню, Нона взяла меня на руки и стала укачивать.

Ее голос был таким печальным…

Мне так жаль, моя милая девочка… Мне так жаль…

Я чувствовала, как по спирали погружаюсь во тьму и горе.

Я пыталась выкинуть все это из головы.

Но не смогла.

Я почувствовала первые признаки приближающейся панической атаки.

Я попыталась сосредоточиться на дыхании.

Но от этого становилось только хуже.

Я попыталась сконцентрироваться на окружающих звуках.

Но все, что я слышала, ― это скрип дерева и вздохи ветра за окном.

Я чувствовала себя такой одинокой…

И я не могла этого вынести.

Я скорее умру, чем останусь одна.

Я выскользнула из постели и пошла по коридору к комнате Массимо.

Я открыла дверь. Я не стала стучать, потому что не хотела, чтобы он прогнал меня.

― Массимо?

Лунный свет проникал в окно, и я видела и слышала, как он шевелится под одеялом, глядя на меня.