Тебе Не Спрятаться... - Надежда Жирохова

— Мы заберем вон ту девочку, ее зовут Диана, как я понял, — говорю и не узнаю свой голос.

— Боже мой, какая красивая, — пищит Лера.

Диана перемещается ближе и садится на песочницу.

— Росс, она даже тебя чем-то напоминает, и нос и брови, — вставляет Лера.

Я поворачиваю голову на Людмилу Михайловну, а у нее лицо как мел, совершенно белое.

— Что вы, Ростислав Львович? Столько детей, а вы... вы...

— Мы определились, я хочу поскорее заняться документами.

— Нет, ее нельзя, — говорит она, — выбирайте кого хотите, но не Диану, это исключено.

— Что это значит "исключено"? — возмущается Лера. — Она среди детей, значит родителей нет или есть?

— Нет, конечно нет, но...

— Никаких "но", мы хотим именно эту девочку! — восклицает Лера, а я наконец-то дышу. Смотрю на девочку в песочнице и замечаю, что улыбаюсь. Я же забыл, что это такое, эта эмоция покинула меня много лет назад.

— Росс, скажи что-нибудь.

Я разворачиваюсь к Людмиле Михайловне и нетерпеливым голосом говорю:

— Мы хотим удочерить Диану, документы подготовит мой юрист. Я заплачу большое пожертвование для вашего приюта, думаю, что о сумме мы договоримся.

38

— Тебе придется отдать ребенка, — тихо с немым вздохом проговаривает Людмила Михайловна.

Я смотрю в окно, наблюдая, как Диана забралась на плечи Давида, и тот носится по кругу, а она беззаботно смеется. Сердце в буквальном смысле обливается кровью. На плечи словно опустились килограммовые гири.

— Я этого не сделаю, не уговаривайте, я просто не смогу.

Как только эта мысль вообще могла возникнуть в ее голове?

— Нами заинтересуются власти, только подумай, чем это грозит, при живой матери Диана считается сиротой. А еще все узнают, что мы столько лет прячем тебя от всего мира. Лиля, одумайся! — Она повышает тон, а у меня по щеке катится одинокая слеза.

— У тебя останется Давид, а Диана будет жить в хорошем доме, тем более это ее отец. Любая бы мать мечтала, чтобы ее ребенок жил так. Она будет полностью обеспечена, это лучшая жизнь для малышки.

— Хватит, — я нажимаю на рычаг и отъезжаю от окна. Смотрю вниз на свои ноги и начинаю со всей силы бить по ним руками.

— Лиля, успокойся.

Людмила Михайловна подходит ко мне и опускается рядом на корточки.

— Я не сдала Катю полиции, я пошла вам на уступки с целью, что буду жить спокойно и растить своих детей. Почему она сегодня играла вместе со всеми детьми? Я же просила Катю увести ее подальше. Почему?

— Она убежала к Давиду, та ее не смогла остановить.

Я стираю слезы с лица и поднимаю голову.

— Как вы себе это представляете? Как я их разлучу?

— Я не знаю, милая, но ты подумай прежде всего о дочери, не торопись, ладно.

Она подходит к окну и складывает руки. Спина напряжена, я знаю, что ей, как и мне сейчас, страшно.

— К тебе Вадим приехал, сейчас у вас занятие, а детей я позже приведу. Людмила Михайловна проходит мимо меня, опускает на секунду руку мне на плечо.

— Ты подумай, — говорит она тихо, а затем уходит, плотно прикрыв за собой дверь.

Я смотрю на ободранную краску на двери и дышу слишком часто. Все мои страхи как будто сошли с нарисованной на холсте мной же картины. Говорят, что если сильно чего-то боишься и всеми силами пытаешься оградить себя от этого, то и происходит. Мы как бы сами на себя насылаем эту карму. Я все эти годы пыталась быть рядом со своими детьми. К чему это привело? У меня хотят отобрать самое ценное. Нажимаю на рычаг и подъезжаю к окну; в памяти вновь и вновь проносятся картинки прошлого. Вот я лечу с лестницы, а глаза открываю уже в больнице. Надо мной нависает врач и проверяет зрачки. А дальше все как в тумане. Я родила дочь, но случился анафилактический шок, вследствие чего я перестала ощущать нижнюю часть своего тела.

Врач успокаивал меня, говоря, что это ещё хороший исход. Бывает и хуже, когда и тело и мозг перестают нормально функционировать. Ноги можно восстановить, это непросто, но если вы проявите выносливость и упорство, то все будет хорошо. Тогда я ещё верила, что восстановлюсь и заберу детей с приюта. Сейчас же я потеряла всякую надежду.

Людмила Михайловна слезно просила не сдавать ее дочь полиции, и я пошла им навстречу. Она обещала мне спокойную жизнь в приюте со своими детьми, пока я иду на восстановление. Вадим не оставлял надежды и приезжал каждый день. Мы занимаемся с ним уже долгие пять лет по его методике, но я все ещё прикована к инвалидному креслу. Он предлагал мне переехать к нему, но я тогда ещё понимала, что не обреку его на такую жизнь. Он замечательный мужчина и встретит ещё свою судьбу. Обязательно я в это верю.

— Привет, — Вадим заходит в комнату и прикрывает дверь. На его лице светится ободряющая улыбка, но я не могу улыбнуться ему в ответ.

— Так, так, это что у нас за настроение? Я, между прочим, с хорошими новостями.

Он обходит меня со спины, берется руками за коляску и выкатывает меня в коридор.

— Сейчас мы пойдем на тренажеры, там тебе все и расскажу.

— Вадим, — я прокашливаюсь. В горле неимоверно сухо. Сколько раз он приходил с хорошими новостями, но все безрезультатно. Я уже не верила ничему, но обижать его не хочется.

— Мама, мамочка, — ко мне подбегает Диана и заползает на колени.

— Так а это что за егоза? — говорит Вадим, — почему не гуляем с ребятами?

— Я пришла рассказать мамочке, какую я башню слепила. Хочешь, я тебе покажу?

— Ты моя милая, конечно хочу, но нам с дядей Вадимом нужно позаниматься.

Она надувает губы, а я прижимаю маленькое тельце к себе крепче.

— Хочешь мы после занятия спустимся? — Спрашивает Вадим и посмотрим твой замок.

Диана хлопает ладошками от радости.

— Хорошо, я тогда вас подожду, пока башню украшу цветами, — лепечет она.

— Только не трогай клумбы Людмилы Михайловны, — кричу я ей, но Дианы и след уже простыл.

— Егоза, вся в тебя, — говорит Вадим и закатывает меня в спортзал, — нужно успеть пока у них вечерняя прогулка не закончится, а то она нам устроит.

Он подключает электрический велосипед и, посадив меня за руль закрепляет на нем, так чтобы я не упала. Включает его, и мои ноги начинают медленно