По дороге к любви - Дж. А. Редмирски

Доставая из кармана кредитную карту, он улыбается и пытается объяснить кассирше, чтобы та посчитала нас вместе.

— Ну уж нет, на этот раз плачу за себя сама, — возражаю я и кладу руку на разделительную планку. Выразительно гляжу на кассиршу, чтобы не вздумала считать мой и его товар вместе. — За это я заплачу.

Она быстро переводит взгляд на Эндрю, ожидая, что он скажет.

Он начинает было возражать, тогда я гордо вздергиваю подбородок:

— Я же ясно сказала, что за это заплачу сама. И кончено!

Эндрю закатывает глаза к потолку и уступает.

Уже возле машины он отрывает кусочек вяленого мяса и сует в рот.

— Может, все-таки я немного поведу машину, а ты отдохнешь? — спрашиваю я.

Он отрицательно мотает головой, отчаянно работая челюстями: вяленое мясо довольно жесткое.

— Доедем до мотеля и остановимся на ночь.

Глотает и сует в рот еще кусок мяса. Мотор взревывает, и мы трогаемся с места.

Мотель находим в нескольких милях за городом. Забираем вещи, несем их в расположенные рядом царские покои. На этот раз в моем номере на полу ковер в зеленую клетку, в тон ему плотные шторы темно-зеленого цвета, темно-зеленое с цветочками покрывало на кровати. Я сразу же включаю телевизор, чтобы как-то оживить мрачную атмосферу комнаты. Да и света будет побольше.

За номера снова платит он, как предлогом воспользовавшись тем, что я проявила упрямство и сама за себя заплатила в магазине.

Как и в прошлый раз, Эндрю первым делом проверяет, все ли в номере в порядке, а потом плюхается в кресло возле окна.

Я бросаю свои вещи на пол, стаскиваю с кровати покрывало, швыряю его в угол.

— Что-нибудь не так? — спрашивает он, откидываясь в кресле и вытягивая длинные ножищи.

Да, видок у него так себе, на лице смертельная усталость.

— Да нет, просто цвет не нравится. Жутковатый какой-то.

Сажусь на край кровати, сбрасываю вьетнамки, подтягиваю ноги в позу лотоса. Руки кладу между коленями, потому что на мне все еще коротенькие шортики; с расставленными коленками чувствую себя немного незащищенной.

— Значит, говоришь, ехала сама не знала куда…

Поднимаю голову, не сразу доходит, о чем он… Ах да, в машине я так объяснила ему, почему не взяла с собой достаточно одежды. Сплетя пальцы, он кладет ладони на живот.

Ответ мой короток и столь же туманен:

— Да, не знала.

Эндрю наклоняется вперед, охватывает ноги под коленями. Склонив голову в сторону, внимательно смотрит на меня. Я понимаю, сейчас начнется разговор, когда невозможно предугадать, отвечать на вопрос или постараться увильнуть от ответа. Все зависит от его искусства вытягивать из меня ответы.

— Я, конечно, не специалист в этих делах, — говорит он, — но не понимаю, с чего это ты вдруг уселась одна в автобус, это ж надо, чуть ли не с одной дамской сумочкой, и отправилась через всю Америку неизвестно куда только потому, что лучшая подруга, как ты говоришь, предала тебя.

Он прав. Я отправилась в эту поездку не из-за Натали или Деймона… или, точнее, не только из-за них.

— Нет, не потому.

— Тогда почему?

Мне очень не хочется сейчас говорить об этом; по крайней мере, так мне кажется. Я все еще сомневаюсь: с одной стороны, похоже, ему можно рассказать все, я даже в каком-то смысле хочу этого, но с другой… Внутренний голос нашептывает мне: будь осторожней. Я еще не забыла, что у него свои, и гораздо более серьезные, проблемы. Я буду чувствовать себя глупо, если стану рассказывать. Он подумает, что я эгоистка и слюнтяйка.

Гляжу в экран телевизора, делаю вид, что меня заинтересовала передача.

— Наверное, причина серьезная, — говорит он, подходя ко мне близко, — и я бы хотел, чтобы ты мне все рассказала.

Серьезная? Господи, он только все усугубил; я бы давно рассказала ему, но боялась, что он ждет от меня какую-то страшную историю. А теперь у меня такое чувство, что надо срочно что-то выдумывать.

И я, разумеется, молчу.

Ощущаю, как проседает кровать, это он садится рядом. Не решаюсь посмотреть на него, не отрываюсь от экрана. Сердце стучит, чувствую себя перед ним виноватой, да еще мурашки по спине бегут: он так близко. Но чувство вины сильнее.

— Я долго не приставал к тебе с расспросами, — говорит Эндрю. Упирается локтями в колени и сидит в той же позе, как недавно в кресле: сложенные ладони свисают между коленями. — Когда-то ты должна же мне все рассказать.

Поворачиваю к нему голову:

— Да по сравнению с твоими проблемами это все чепуха на постном масле.

Считая, что этого достаточно, снова гляжу на экран.

«Прошу тебя, Эндрю, что за глупое любопытство. Перестань. Я очень хочу рассказать тебе все, мне почему-то кажется, ты поймешь и объяснишь мне, что к чему, поможешь все как-то исправить… Господи, что я несу? Эндрю, перестань спрашивать, и все».

— Да что ты сравниваешь? — говорит он, и я снова навостряю уши. — Думаешь, если у меня умирает отец, твои проблемы не стоят внимания?

Вижу по лицу, что эта мысль кажется ему нелепой.

— Да, — отвечаю я, — именно так я и думаю.

Он сдвигает брови, бросает быстрый взгляд на экран и снова поворачивается ко мне.

— Но ведь это чушь собачья, — сухо говорит он. Я вскидываю голову. — Знаешь, — продолжает он, — меня всегда трясло от выражения, мол, «другим еще хуже». Если ты хочешь смотреть с такой точки, валяй, переубеди меня, но мы ведь с тобой, черт возьми, не соревнуемся, у кого хуже, у кого лучше! Согласна?

Он спрашивает, что я думаю, или действительно хочет показать, как все на самом деле, и надеется, что я пойму его?

Я молча киваю.

— Боль всегда боль, детка.

Всякий раз, когда он называет меня «детка», у меня сладко сжимается сердце.

— Если у человека проблема не столь болезненна, как у другого, это вовсе не значит, что он меньше страдает.

Веский аргумент… но мне от этого не легче, все равно я чувствую себя эгоисткой.

Он касается моего запястья, я гляжу на его руку, на его сильные мужские пальцы. Как хочется поцеловать его, это желание, проснувшись где-то глубоко внутри, вдруг пробивается на поверхность, но я подавляю его, только сердце колотится как сумасшедшее.

Отдергиваю руку и встаю.

— Послушай, Кэмрин, я не имел в виду ничего такого. Просто хотел…

— Знаю, — тихо отвечаю я.

Сложив руки на груди, отворачиваюсь. Хочется сказать: «Ты тут ни при чем», но не говорить же ему такое вслух!

Слышу, он тоже встает, поворачиваюсь к нему лицом и вижу, что он собирает сумки и берет гитару.