Никогда в жизни! - Катажина Грохоля

Уже за один ее внешний вид мне бы следовало на нее обидеться. Она перестала краситься в платиновый цвет (что очень нравилось ее бывшему мужу) – это, к сожалению, пошло ей только на пользу. Вернулась недавно из Лондона с шестинедельных языковых курсов. Поменяла работу на более высокооплачиваемую и гораздо более интересную. Ей-богу, она совсем не была похожа на брошенную жену. Я бы охотно ее выслушала, но я и так уже опоздала к Уле. А кроме всего прочего: не слишком ли быстро она забыла о своей большой любви? От возмущения у меня подкашивались ноги. А она радостно бросилась мне на шею, мол, рада меня видеть и хорошо бы нам встретиться, она так соскучилась, но сейчас у нее буквально одна минута.

Я быстро приготовила чай. Смотрела на нее и не могла налюбоваться. Она улыбнулась. Спокойная. Ни капли отчаяния. Расцвела за эти несколько месяцев с тех пор, как превратилась в брошенную жену. Я ничего не понимала. Самое лучшее, что у нее случилось в жизни, – то, что муж ушел. Она не сознавала, в каком мире на самом деле живет. Не задумывалась на тем, что любит, чего хочет и чего ей недостает. Не видела ничего, кроме него.

Как же он все это терпел? – удивлялась моя давняя приятельница.

Минуточку, неужели она забыла, как он с ней поступил? Нет, не забыла. Он не вытерпел. Как можно жить с женщиной, которая утратила свое «я»? Которая не знала, что любит, потому что любила то же, что он, чтобы он полюбил ее еще больше?

– Я прекрасно его понимаю, – заключила моя знакомая, – теперь-то я все понимаю. Он взял в жены общительную шатенку, веселую и остроумную, у которой масса знакомых и свой круг интересов. А развелся с платиновой блондинкой, грустной, без друзей, зацикленной на его работе, его интересах, его жизни. Во что я превратилась? Если бы не он, если бы не его решение, я бы так никогда и не узнала, что значит по-настоящему жить!

Ну а затем она пустила в ход тяжелую артиллерию.

– Знаешь, – она процитировала «Танцующего с волками», – что-то уходит, уступая место новому. Какое счастье, что он ушел, иначе я бы никогда не встретила Бартека. А Бартек… для меня далеко уже не весь мир. Наконец-то я могу быть такой, какая я есть. Разве это не замечательно? А как ты? Чудесно выглядишь, – удивленно заметила она.

Я-то? Ну да. С этими космами, которые невозможно уложить. В толстом свитере. В джинсах. Без макияжа. А кроме того, мне было уже просто необходимо идти к Уле, потому что неприлично так сильно опаздывать.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, не так ли?

С какой стати – мне-то не встретился никакой Бартек?!

Приятельница ослепительно мне улыбнулась.

– Я так рада, что и тебе повезло. Когда уходит он, это вовсе не значит, что жизнь кончается. Она только тогда и начинается. Сейчас мы уезжаем отдыхать, вернусь в конце месяца. Обязательно приезжай в гости! – Вскочила в свой «фиат», и след ее простыл.

Мне кажется, что порой заявление о разводе лучше, чем заверения в любви. Да что там! Мне это известно по собственному опыту. Но увы, я не собиралась в отпуск. Все уезжают куда-то. Непременно на море или в горы. В худшем случае – в теплые края. Жаркие страны чрезвычайно хороши, но не тогда, когда вся Польша плавится от тридцатиградусной жары. Некоторые чувствуют себя несчастными оттого, что никуда не едут. Как, например, я. Мой удел – сидеть у себя в саду или пойти к Уле.

Я насыпала кошкам корм. И только потом заметила, что их нет дома. Пришлось снова выйти в сад. Там я услышала тихие возгласы:

– Ойой! Помощь!

Потому что Уля – по понятным причинам – не может громко созывать своих кошек. Тогда и я начала кликать своих:

– Сейчас! Потом!

Они расселись возле пионов и ухом не повели. Сейчас забрался на калитку, ведущую в сад подруги, а Уля меня окликнула:

– Немедленно приходи!

Вечер был теплый. Пахло левкоями. Тихо шелестели крушины.

Прокричал запоздалый фазан и, захлопав крыльями, куда-то полетел. Уля зажгла керосиновую лампу и поставила на столике под дубом чайник с горячим чаем. Из темноты на миг вынырнула фигура Кшисика. Никого не было, кроме нас. Те двое, что заливались смехом и которых я приняла за незнакомых людей, были Улины дочки, на минутку подсевшие к отцу.

Адам разводил костер возле старой сливы, не знаю даже, заметил ли он меня. Я тоже совершенно не обращала на него внимания. Пока он не положил мне на плечо руку. Ох и теплая же была у него ладонь – я даже вздрогнула.

– Это всего лишь я, – сказал он. – Я так рад, что ты пришла.

И мы вместе побрели к огню.

Кшисик принес гитару. И тихонько забренчал, чтобы не заглушать того, что происходило в нашей вселенной. Играет он так, что сам Клэптон мог бы ему позавидовать, если бы когда-нибудь добрался до нашей деревни. В пруду под дубом раздался плеск рыбы. Ойой вышел из-за юкки и сел возле нас. Сейчас запрыгнул мне на колени.

Вот и начался отпуск, которого у меня, казалось, нет. Я ощутила аромат звезд. Уля наливала чай, над нами сверкала Большая Медведица. Как правило, она находится над моим домом, но, когда я у Ули, она говорит, что ковш висит над их домом. Ну и пусть, если ей так хочется. От крушины долетал шелест, собака, растянувшись в ногах Улиного мужа, спала. Ойой забавно изогнул шею. Помощь на краю прудика то и дело засовывала лапу в воду, а затем ее стряхивала, надеясь, наверное, что какая-нибудь рыбешка по ошибке прилипнет к коготку. Над костром собиралась летающая ночная живность. Улин муж встал:

– За это надо выпить.

– За что? – удивилась я.

– Как за что? За это! – широким жестом обвел он деревья и звезды, траву и нас, животных и ночь. И откупорил вино. Начался праздник. Мы говорили мало – больше смотрели, слушали, дышали.

– Давайте выпьем за этот чудный вечер и за то, что мы здесь, – сказал Кшись тихо и снова взял в руки гитару.

И так мы сидели у огня, в тишине и спокойствии. Адам сидел передо мной, опершись на мои колени. Мы смотрели на огонь. Ночь цвела. Источала запахи.

Когда Адам провожал меня до дверей дома, перед нами как ни в чем не бывало проскакал заяц. Может, только припустил чуть быстрее, услышав позвякивание ключа. Адам спросил, не хочу ли я завтра сходить к его друзьям, потому что одному ему идти не хочется, раз уж мы подружились… Конечно, раз мы друзья, почему бы и нет? На прощание поцеловал меня в щеку, повернулся и ушел.

Мне сделалось жалко всех, кто куда-то уехал. И не мог видеть, как Помощь, сидя у пруда, с отвращением засовывала в воду лапу. Мочила ее и отряхивала. Они толком не видят звезд. Которые у нас гораздо ближе, чем где-либо еще. Они уезжают и уезжают, и никто их никуда назавтра не приглашает.

* * *

Были с Адамом у его друзей. Потрясающие люди! Однако это уже закономерность: за каждым необычным мужиком стоит какая-нибудь необычная женщина. А за каждой необычной женщиной стоит другая необычная женщина. Адам вел себя так, словно немного за мной волочился. Вся беда в том, что было это весьма приятно. Но я держалась молодцом. Устояла. Меня не проведешь подобными штучками. Дружба! И только дружба!