Цветы к сентябрю - Николай Станишевский

— Что-то не так? — я смущённо улыбнулась.

— Нет-нет, — пробормотал он. — Всё в порядке. Просто у меня внезапно заболела голова…

— Так кто же их мне покупал? — я сделала вид, что не расслышала последних слов. — Неужели я сама?

— Ну что ты, Джина, — глаза чуточку потеплели. — Конечно, нет. Какая уважающая себя женщина будет сама покупать духи? Тебе дарил их я…

— А муж? — я старалась не отводить глаз и продолжала смотреть на него.

— Муж мне их покупал? Николас?

— Нет! — тёплые искорки в глазах вновь начали принимать форму сосулек. — Он тебе таких духов не дарил.

В его голосе появились гневные нотки.

— Он НИКОГДА не дарил тебе этих духов!

— Почему?

Сосульки вновь почувствовали приближение весны.

— Потому что у него НЕ БЫЛО ТАКОЙ ВОЗМОЖНОСТИ. В этом времени подобные духи не выпускают.

— Их будут производить позже?

— Да. Впервые они попались мне на глаза в тот день, когда я познакомился с твоей матерью.

— Понятно. Тогда ЧТО дарил мне мой муж?

— Только цветы. И, в основном, это были цветы к сентябрю.

3 сентября. Ещё более поздний вечер

В своих записях я вновь была вынуждена прерваться, потому, как ужасно разболелась голова. Почему меня так взволновало упоминание о цветах к сентябрю?

Неужели разгадка кроется в моем дне рождения?

Ответов я не нашла. Мне ничего не оставалось, как продолжить описание событий сегодняшнего дня.

Итак, я узнала, что духи дарил мне отец. Что в этом было плохого, не знаю, но всё равно, эта новость оставила неприятный осадок в душе.

— Папа, — я всё ещё пыталась смотреть ему в глаза, хотя чувствовала, что долго не продержусь. — Меня все время гложет мысль, что ты недолюбливал Николаса. Это на самом деле так?

Лёд в глазах опять начал таять.

Он тяжело вздохнул и отвёл взгляд.

— Наверное, да.

— Почему?

— Сам не знаю. Скорее всего, проклятая ревность. Я ведь тебе уже говорил, что после смерти матери ты осталась единственной женщиной, которую я любил…

— Но если ты меня действительно любил, значит, желал добра? И если я жила в счастливом браке, то и ты должен был чувствовать себя счастливым!

Он вновь посмотрел на меня.

Лёд в глазах полностью исчез.

— Я все понимаю, дорогая, — тихий голос вновь напомнил шелест песка в пустыне. — И всегда понимал. Но что я мог поделать, если я И В САМОМ ДЕЛЕ тебя любил?

Где-то в глубине души я ощутила нежный, сладостный трепет.

— Но ведь то была другая, отеческая любовь! — мои глаза широко распахнулись.

Его руки сильно сжали талию.

— И это я тоже понимал. Но ничего не мог с собой поделать. Ты слишком сильно напоминала её…

Его правая рука скользнула вверх по спине. Я непроизвольно обняла его крепче.

— Бедная моя девочка… — шелест песка закружил меня в вихре песчаных волн и понёс далеко-далеко. — Я всю жизнь хотел, чтобы ты была счастлива…

Я растворилась в налившихся мягким светом глазах. Губы отца оказались так близко, что я ощутила его жаркое дыхание всем телом, а песчаный вихрь продолжал кружить меня и растворять в одурманивающем аромате туалетной воды «Бертюжар». Я почувствовала, что мои губы слегка приоткрылись, и вырвавшееся из них дыхание слилось с дыханием отца воедино. Руки ещё сильнее обвили его шею, неумолимо приближая голову.

Хотела ли я всего этого в тот момент?

Даже не знаю.

Впрочем, сейчас это уже не имеет значения…

За считанные дюймы до моих его губы остановились.

— Милая моя, — я уже купалась в океане вихрящегося песка. — Подожди немного. Я ведь совсем забыл, что у меня для тебя есть подарок.

Он слегка отстранил меня и показал коробку, которую принёс с собой.

— Что это? — мой голос тоже стал похож на песок пустыни, и теперь гряда его барханов переплелась с грядой моего отца.

— Это — чтобы ты всегда была красивой. Косметический набор «Буржуа». Твой любимый бренд.

— Ты и это знаешь? — невольно улыбнулась я.

— Я знаю всё.

Его губы опять оказались так близко, что я уже не смогла совладать с собой. Слишком велико было искушение, слишком манило предчувствие поцелуя.

— Спасибо, — как можно тише прошептала я.

Наши губы соприкоснулись.

Все, что я успела ощутить прежде, чем стала одной из песчаных дюн — это стремительный, перехватывающий дыхание взлёт, неописуемое райское блаженство и необычайную лёгкость. Не только во всём теле, но и в душе, в моём измученном, истерзанном переживаниями сердце.

Вихрь всколыхнул барханы, взметнул их в воздух, закружил и унёс ввысь, растворив в бездонном прозрачном небе.

— Прости меня, дочка, — неожиданно раздался растерянный отцовский голос. — Я не должен так поступать…

Песчаный поток окончательно растаял в небе. Мне стало ужасно обидно, только я не поняла, почему.

— Не плачь, моя девочка, — ладонь отца прикоснулась к моей щеке и нежно погладила. — Обещаю, всё будет хорошо.

— Что это было, папа? — произнесла я срывающимся голосом.

— Это была моя самая большая ошибка. Прости меня. Надеюсь, в последний раз…

Он поцеловал меня в щеку, быстро развернулся и вышел. А я, оставшись одна, наконец, дала волю слезам. Я не могла поступить иначе, я знала, что нужно выплакаться, и тогда станет гораздо легче.

Слезы градом бежали по щекам. Они капали на губы, но я не чувствовала их вкуса. Вместо него я по-прежнему ощущала привкус песчаного ветра и запах бездонного голубого неба.

А ещё я подумала о том, почему утром моя рука непроизвольно вывела на стекле имя моей матери.

4 сентября

Предыдущей ночью я долго не могла заснуть, поэтому Полли дала мне две таблетки снотворного. Как ни странно, оно тоже не помогло. Пришлось вызвать её снова, чтобы сделать сонный укол.

После него я заснула сразу. И сон, который я увидела, был настолько ярким и запоминающимся, что я не смогла его не описать.

Мне приснилась большая серая равнина, на которой стоял тот загородный дом, где мы жили с мужем. То, что это был именно наш особняк, я знала точно.

Довольно симпатичное строение. Только окружающий ландшафт слишком уныл и мрачен. Все его украшение — несколько тощих кривых деревьев, которые сбились в небольшую кучку неподалёку. Теперь я, наконец, поняла, где они находятся, и где я бродила в мыслях накануне днём.