Кольцо богини - Виктория Борисова

«Октябрьский бой, закончившийся переворотом, возник для всех нас как бы внезапно. А ведь между тем знали мы о восстании в Петрограде, штурме Зимнего дворца, о том, что в Москве объявлено военное положение, что на Ходынке накапливались отряды хорошо вооруженных красногвардейцев и солдат, что Александровское военное училище приведено в полную боевую готовность…

Потом еще долго этот день будут отмечать в России как национальный праздник. Почему — не знаю. В моей памяти останется только щелканье ружейных затворов и то, как я стоял у выщербленной кирпичной стены. Когда-то я читал в романах, что в ожидании близкой смерти вся жизнь в одно мгновение проносится перед глазами у человека… Вероятно, в этом смысле я стал исключением из общего правила. Никогда я не мог понять — ни тогда, ни теперь, — почему я ровно ничего не испытывал.

Не знаю, была ли то душевная тупость или остановка со — знания. Я только пристально смотрел на угол подворотни, отбитый пулеметной очередью, — и ни о чем не думал. Только угол этот я запомнил в мельчайших деталях на всю жизнь. Отметин было шесть — три сверху и три снизу, как на костяшке от домино. Ровно так проведены, словно по линейке…»

Переворот всегда сопровождается кровью… Большой или малой — не важно. Если в августе девяносто первого погибших у Белого дома было всего трое и похороны их вылились в массовую манифестацию, с призывами «не допустим никогда!», то всего через два года все обернулось совсем по-другому…

Максим вспомнил те несколько дней осенью девяносто третьего, когда почти в центре Москвы расстреливали из артиллерийских орудий здание Белого дома. Из-за чего началась вся эта буча, никто теперь толком и не помнит — так, очередная разборка в коридорах власти, но кончилось это большой бедой.

Сначала на Калужской площади митинговала многотысячная толпа. Потом, подогретые лозунгами вроде «клику Ельцина — к ответу!», люди двинулись по Садовому кольцу через Крымский мост к Белому дому. Странное впечатление производило это шествие — пенсионеры и бывшие рабочие, оставшиеся не у дел после закрытия заводов, женщины с усталыми лицами и совсем молодые парни — видно было, что по всем им уже ударили реформы с инфляцией и безработицей. Как говорил мамин сослуживец Иван Сергеевич, за которого она потом вышла замуж, «шоковая терапия — это когда шок есть, а терапии нету».

И в тот день людям было наплевать на противоречия между парламентом и президентом. Они шли, чтобы потребовать достойной жизни для себя и своих детей, а стали разменными пешками в политической игре — впрочем, как и всегда.

Потом, уже вечером, в новостях показывали захват мэрии и штурм Останкина. У комментатора со съехавшим на сторону галстуком вид был совершенно растерянный, почти безумный. Кадры расстрелянного из танков Белого дома, ставшего черным от дыма и копоти, обошли весь мир. А рядом ходили люди, некоторые останавливались и смотрели на это страшное действо, словно на даровое представление. Никто не думал о том, что это опасно, и десятки таких любопытных прохожих погибли от шальных пуль!

Как и тысячи людей, прильнувших в эти дни к телеэкранам, Максим впервые так остро ощутил чувство горечи и стыда за свою страну и ее правителей, развязавших в центре Москвы гражданскую войну.

Нельзя было этого делать, никак нельзя…

Сколько было погибших — никто теперь точно не узнает. Доходили глухие, темные слухи о грузовиках, несколько дней вывозивших трупы из подвалов Белого дома, о том, что на стадионе «Красная Пресня» устроен настоящий фильтрационный пункт, куда свозят всех, кого вывели из подвалов, об избиениях, издевательствах, изнасилованных женщинах…