Остановка в Венеции - Кэтрин Уокер

10 июля

Мессир Лука приходил уже десять раз. В первый его приход Нукка сделала вид, что не слышит его приветствия, когда я вела его в кабинет. А после его ухода она велит Пьере раскрыть все окна. Он щуплый, нервный, с жидкими волосами, неряшливый, и запах от него действительно, честно говоря, такой, что глаза режет. И все равно он добрый и знающий учитель. Перспектива дается трудно, но я начинаю осваивать ее премудрости.

Надо неукоснительно сводить все к исчезающей вдали точке. Мне кажется, в этом есть что-то поэтическое — что все стремится к неведомому. Очень не хватает настоящего пейзажа, пока делаю маленькие зарисовки садиков. По садикам мне гулять разрешено.

Синьоре Видали — хозяйке высокой пальмы — так понравился мой рисунок, что она попросила его на память и подарила мне красивый браслет. «Вы моя первая заказчица, синьора!» — сказала я. Она знала маму. Мессир Лука тоже мной доволен и похвалил меня перед Винченцо.

Я просто купаюсь в похвалах. Мессир Лука находит мой дар добиваться сходства «на удивление редким». Но я всегда так умела. Папа вставлял картины Дзуане и Лоренцо в рамки, которые я сделала, когда мне было одиннадцать. Почему я не написала папин портрет?

Нет времени на другие мысли, кроме как о том, чтобы совершенствоваться. Я начала вышивать домашние туфли для Винченцо, тайком, вечерами. Вышью ему корону за то счастье, которое он мне подарил.

23 августа

Я сама от себя в изумлении! Надо спрятать эти записи, иначе мне конец. Призналась мессиру Луке, что хочу изучать строение человеческого тела. Я не разбираюсь в анатомии, но пейзажи мои уже гораздо лучше.

Хочу поэтического настроя, как у мессира Беллини, по словам Винченцо.

Мессир Лука принес мне деревянную шарнирную куклу. Я не смогла сдержать смех при виде этого уродца и хохотала так, что мой добрый учитель тоже не удержался. Я же не марионеток собралась рисовать! Вчера поздней ночью мне не спалось из-за жары, а в окно лился серебристый лунный свет — и меня посетило вдохновение. Схватив бумагу и мел, я сбросила сорочку и, глядя в большое зеркало, зарисовала себя во всех возможных позах. В этот неурочный час, в непривычном свете мне казалось, что я вторглась в запретный мир. Это было просветление.

А потом я, не одеваясь, подошла к окну и встала там в лунном свете. Все замерло, внизу мягко плескалась вода, остро и волнующе пахло морем. И душа взволновалась. Хотелось поднять парус и выплыть в темноту, где водятся великолепные воздушные создания, которые распахнут огромные мягкие крыла и отнесут меня в небесный чертог. Я словно наяву почувствовала их теплые и сильные объятия, под ложечкой сладко засосало, ноги ослабли, и меня пробрала дрожь, несмотря на жару. Так я и стояла, дрожа, завороженная своим видением и мерцанием лилового неба, пока ночь не пошла на убыль и ранние баржи не потянулись по каналу. Я подманила Тонзо, чтобы он поцеловал и успокоил меня, натянула сорочку и легла без сна. Надо как можно тщательнее спрятать эти наброски, она роется в моих вещах. Ох, что будет, если рисунки найдут! Но какое же блаженство! Я словно соткана из воздуха!

3 октября

Замечательная выдалась неделя, поистине чудесная. Добрый ангел осенил Клару своей улыбкой. Нукка с детьми уехала в Падую к родным, и еще десять дней ее не будет. В доме распахнуты все окна! Случилось два великих события. Первое: мессир Лука сказал Винченцо, что я бриллиант. Винченцо рассмеялся и сказал, что мы здесь все бриллианты. Мессир Лука показал ему мои пейзажи с людьми и портреты, которые уже становятся лучше, несколько в три четверти и один с мессиром Лукой в образе Петрарки. Я его писала специально для Винченцо, зная, что его это позабавит. И он действительно смеялся от души. Винченцо боготворит Петрарку, он зачитывал мне его прекрасные стихи. Винченцо мной доволен и позвал к себе в мастерскую, раз другие пути для меня заказаны. Мне разрешат стать настоящим художником! Когда мессир Лука назвал меня «исключительной», в глазах Винченцо блеснули слезы. Я тоже, конечно, не сдержала слез — от любви к своему великодушному брату и от предвкушения тех горизонтов, которые передо мной открылись.

Если что-то и может сравниться с тем счастьем, то лишь произошедшее двумя днями позже. Винченцо устраивал званый вечер и позволил мне — нет, пригласил меня — присутствовать. Не просто появиться перед гостями, сделать реверанс и уйти, как будто мне семь лет (так было бы при Нукке, она старательно меня выдерживает в четырех стенах).

Винченцо привел Джиневру, которая сшила мне несколько платьев, самое красивое из них — бархатное фиолетовое с золотой тесьмой. Этот щедрый дар меня смутил, но зато сам вечер… Я словно побывала в раю. Пришли друзья отца, дорогие гости для нас, и друзья Винченцо, в том числе и Джакомо, который вырос в настоящего красавца.

Я до боли расстроилась, что Таддеа не могла прийти. Я ей, конечно, все расскажу, но мы обе понимаем: лучше один раз увидеть… Изысканное угощение, вино, смех. Лючия и Августин, служившие нам долгие годы, тоже радовались, что в доме снова праздник. В какой-то миг мне почудился папин смех. Я вздрогнула, оглянулась кругом и подумала: да, вот таким папа любил видеть этот дом. Он шлет нам свое благословение.

Винченцо привел друга, которого я раньше с ним никогда не встречала. Рослый красавец. Когда он заиграл на лютне и запел, все притихли и смотрели в немом восторге, словно ангел спустился к нам с небес или сам Орфей. Я не знаю, как его зовут, но увидела его во сне. Мне снилось, что мы плывем на лодке в ночной темноте. «Как тебе нравится море?» — спросил он. Разве не странно?

7 ноября

От счастья у меня, кажется, растут крылья. Я уже много раз приходила в мастерскую. Винченцо выделил мне местечко для работы. Через огромные окна в мастерскую льется свет. Это piano nobile[30]полузаброшенного ныне палаццо. Мой уголок, хоть и не у окна, кажется поистине райским. Все остальные — помощники, которые готовят холсты и смешивают краски, и приятели Винченцо по мастерской — все очень добры и готовы помочь, хотя сперва не смогли сдержать удивление. Словно к ним привели кролика или русалку, а она вдруг возьми да и усядься за мольберт. Когда приходили натурщики — люди, которые нам позируют, часто без одежды, — сперва все смущались из-за меня, но вскоре углубились в работу. Теперь ко мне уже все привыкли, потому что я отношусь к делу так же серьезно, как они, и у меня хорошо получается. Как же прекрасны эти тела! В них нет ничего постыдного или скверного, ведь они творение рук Божьих. Смешно даже подумать, что бы сделалось тут с Нуккой, какую епитимью ей пришлось бы на себя наложить, чтобы отмолить грех. А донна Томаса, я уверена, всем сердцем одобрила бы мою учебу.

Было поздно. От люминесцентной подсветки в лупе у Джулианы болели глаза. Выключив линзу, она посидела в полумраке, вспоминая, о чем ей мечталось в пятнадцать лет. Переводческое ремесло в эти мечты не входило. Она вспомнила смерть отца, летние ночи в маленьком городке недалеко от Падуи; ночи; напоенные благоуханными ароматами; вспомнила свое одинокое юное тело, вытянувшееся стрелой. И никого… Она выучилась, переехала в Венецию, открыла это маленькое бюро. Джулиана вздохнула. Потерла веки, выключила компьютер, собрала вещи, вышла в коридор и заперла дверь. Спускаясь по темной лестнице, она гадала, придет ли когда-нибудь к ней счастье.