Киндер-сюрприз для декана - Джина Шэй

Мысль прекрасная, охлаждающая, из разряда “чож ты раньше не пришла?”

– Пошли выйдем, – хрипло выдыхаю, глядя в упор в глаза сопляка.

– Выйти-то мы выйдем, – мальчишка щерится, – уверен, что своими ногами зайти сможешь?

– Кирилл, не смей! – свистящим шепотом орет Катерина, и от этого парень напротив меня только сатанеет лицом.

– Интересно, почему это именно “Кирилл не смей”? – рычит он, и – хоть и видно, что он старается сдерживать ярость, рык все равно остается рыком, – почему ты урезонить пытаешься меня? Может ты расстроилась, что я пришел? Надо было попозже придти? Завтра? Когда вы Карамелине братика настрогаете?

– Кирилл… – голос Холеры срывается, а мой взгляд цепляется как нервно и суетливо она заламывает пальцы. В панике…

– Что Кирилл? – снова полыхает парень, – не ври, что зря тебя обвиняю. Я тут минут десять стоял. Охуевал от того как сладко моя невеста сосется с бывшим. А теперь внезапно я этому козлу и по морде дать не могу?

Будь я благородным альтруистом – я бы…

Можно было бы сказать, что это к поцелую нашему её фактически принудил я, потерявший голову от неожиданного столкновения. Что она пыталась, очень отчаянно пыталась мне сопротивляться. Оттолкнуть – в процессе, далеко послать – после…

Будь я альтруистом, я бы…

Хорошо что я им не был никогда.

– Ну, видишь, котенок, даже со стороны было видно, что у нас все взаимно, – я нахально улыбаюсь, опуская ладони Холере на талию, – так что давай, верни ему колечко, а я его пошлю. Так далеко, как ему стоит пойти.

Господи, почему у неё локти такие острые? Аж до звезд из глаз – от одного только душевного удара локтем в печень. Мои ладони, такие жадные и алчные, слабеют под натиском боли, и контакт с мягкими изгибами тела моей неизлечимой болезни я теряю так же быстро, как и обрел его.

Чтоб тебя!

– Знаешь что, Кир, – устало выдыхает Катя, – я передумала. Делай что хочешь. Только не у меня. И не убей его ненароком, а то сын у него второй раз сиротой сделается.

Кажется, даже Дед Мороз, вынувший заветную мечту из мешка, не получил бы сейчас такой порции ликования, проступившей на лице Холериного щегла.

Я насмешливо покачиваю головой, соскальзывая глазами на лицо девушки, что отходя повернулась ко мне лицом, а дивным своим тылом – к зеркалу шкафа. Шикарный вид. Жаль что так мало времени, не успеть налюбоваться.

– Передавай Карамельке привет, – улыбаюсь одними губами.

– Пошел ты на хрен, – сплевывает она яростно, скрещивая руки на груди.

– Схожу, – киваю, – только учти, что я еще вернусь, котенок.

Где-то сбоку поскрипывают зубы Катерининого жениха. Терпи, малыш, терпи. Я же как-то тебя терплю. Хотя мне ведь тоже тебя о-о-ой как пришибить хочется. И ничего ведь! Терплю! Жду когда закроется на все засовы дверь, когда приедет лифт, когда спустит он нас в своей напитанной взаимной ненавистью кабине на первый этаж, когда оба мы вновь окажемся в сумеречной темноте двора, чтобы развернуться наконец лицом к лицу, сверкнуть друг на друга яростными улыбками.

– Курнуть хочешь, старпер? А то вдруг последняя сигаретка в твоей жизни не выкуренная будет?

– А ты только языком балаболить можешь, щегол?

Наверное – вот это и есть ярость берсерка. Когда ты не помнишь себя, не чувствуешь окружающей себя реальность. И есть только бешенсво, чистое, незамутненное, концентрированное, захлестывающее и не отпускающее…

… До тех самых пор, когда за нашими спинами не взвизгивают сирены полиции.