Крепостная - Марьяна Брай

— Ишь чего захотели, соколики! – присвистнув, ответил высокий и захохотал. – Да коли такого все будут ждать, дак не получив-то войной пойдут. Ты не больно надейся, Макарка, и своих успокаивай, иначе… - тут высокий голос сильно сбавил и даже чуть голову наклонил к собеседнику, чтобы вдруг кто не услышал, но я разобрала, - …говаривают, мол, Форштат собирает расквартированных солдатиков, шобы значится, на месте были, коли вспыхнет чего, - он даже палец вверх поднял, чтобы сильнее показать важность этого известия или слуха.

— Ай, мне и так и так не больно хорошо, Митрий, - толстенький махнул рукой в рукавице, и она слетела с руки.

Они моментально остановились, и я чуть не влетела в выставленный передо мной пухлый зад.

— Барышня, глазами гляди, куда идешь. А то добрых людей вокруг не замечаешь, - отчитал меня высокий, прежде быстро оценив, кем я могу быть. Барыню бы не то что отчитывать, извинились бы еще перед ней.

— Айдате с Богом, - я повторила слова Глаши, которые действовали всегда, если ситуация могла закончиться спором. После упоминания здесь Бога, я заметила, несколько снижается градус накала.

— Сама айда с Богом, - пожелал пухлый, рассмотрев меня, пока я их обходила. Специально не торопилась, но дальше они шли молча.

Глаша, хоть и объясняла дорогу к мастерской, чуть ли не рисуя на снегу план пути, но я все же запуталась. Потому что вместо привычного мне «на втором перекрестке налево, а потом на третьем - направо» она принялась описывать: в каком доме кто живет и где мне рассмотреть занавески. Во всем этом словесном мусоре я запомнила только «улицу, не доходя до татарской слободки».

— Эх, Глафира, тебе бы не бусы примерять, а немцев на Москву вести. Никогда бы не дошли. Жаль не доживем, - пробурчала я себе под нос.

Хохот за спиной заставил обернуться. С детства он воспринимался как обидный смех именно надо мной. Не знаю, почему, но оборачивалась на смех я быстрее, чем на плач.

Две девчушки лет пятнадцати – семнадцати в шалях и огромных, тоже не своих, вытертых шубейках, туго подпоясанные ремнями, шептались и закатывались смехом. Иногда им приходилось останавливаться, согнуться пополам и, разогнувшись, бежать, чтобы нагнать потраченное на хохот время.

«Вообще-то мне сейчас положено так себя вести. Восемнадцатый год, а бурчу себе под нос, как бабка.», - подумалось мне, и я улыбнулась. Но потом пришло в голову, что их шутки мне сейчас точно не понравятся, не покажутся смешными. Каких КВНов и ситуаций я видела в жизни, не увидят еще даже их дети и внуки.

— Чаво пялисси, будто среди зимы яблоки увидала? – заметив, что я оборачиваюсь, пухлая, краснощекая и звонкая девка весело крикнула на меня и вторая залилась очередной порцией продлевающего жизнь, не хуже сметаны, смеха.

— Любуюсь вами, - чтобы не нарваться на плохой диалог, ответила я. Погода хорошая, смех этот девичий, воробьи в навозе – все, к моему удивлению, сейчас было в радость.

— А коли любуисси, то и плати, мы бесплатнава сами не глядим, так шта… - девка с острым языком присмотрелась ко мне, видимо, силясь понять мой статус. То, что я крепостная было явно, но вот факт, что я при хозяйке живу и платья ношу приличные, заставлял крестьянок, нет… не завидовать, а вроде как трепетать немного.

Как же глубока была эта крепостная суть в человеке, как привычна, и как обыденно! Где-то давным-давно я читала книгу о рабах. В частности, о женщинах, ставших после отмены рабства служанками. Они работали на белых, любили как своих, хозяйских детей. И даже лишались жизни, защищая их. Сколько потребовалось времени, чтобы поменять в себе это вот тянущееся через поколения рабское смирение?

И в России то же самое будет. Только когда из души выветрится все? После революции? Злость и страх там начнется, только и всего!

Я снова подумала о том, что к старости, коли доживу, надо будет увезти свою семью подальше отсюда на это время тяжелое. Потом удивилась, что думаю о себе, как раньше – о семейной женщине, о старшей в семье, о единственной, кто защитит моих детей.

Вот что не позволяло полностью погрузиться в радость от наступающей весны. А искорка той радости, разгорающаяся во мне, была, наверное, не моей, а Наденькиной.

Девчонки помогли с поиском той самой татарской слободки. И через пару минут я вышла на береговую улицу, забитую телегами, громко хохочущими или спорящими мужиками, отчитывающими кого-то бабами. А еще здесь были запахи: костра, кожи, свежей древесины и выделанных овечьих и коровьих шкур, жарящихся в жире пирогов, которые здесь же и продавали. Каких только ароматов не учуяла, пока искала нужную мне, как выразилась Глаша, «избушку».

Это была вовсе не избушка. Домик с большим двором и воротцами перед ним. Во дворе три больших навеса, под которыми, елозя пилой по бревну, работали мужики. Четверо пилили, а еще пара перекладывала доски и бревнышки в только им понятном порядке.

Я открыла калитку и прошла внутрь. Запах чертовых жареных пирогов заставил сглотнуть слюну . Обедать я не стала, а прогулка на свежем воздухе выдалась, и аппетит разгулялся на славу.

— На-дя, - немного в нос, и от этого гундосо, прогудел один из мужиков в распахнутой меховой жилетке. Лица его почти не было видно из-за заиндевевшей бороды и усов. Стеганая куртка под жилетом тоже была покрыта белыми пушистыми на вид снежинками.

«Гос-споди Исусе, и кто это? И сколькие тут меня знают, в отличие от меня?»,- только успела подумать, как открылась дверь.

— Айдате, по делу каждый по своёму, а ты, девка в дом давай! Не жара на улице. Пешком ли, чо ль шла? – заголосил с порога почти молодой, можно сказать, мужчина. Явно до тридцати, с короткой бородкой и усами, мелким опилом в шевелюре и малиновой стеганой безрукавке.

В домике и правда, было хорошо. И дело не только в тепле. Три больших окна на трех стенах делали его похожим на теплицу или мастерскую художника. Запах дерева был таким многогранным, таким разнообразным, что мозг не успевал узнать все оттенки: вот ель – ее не спутаешь ни с чем, она ярко пахнет, насыщенно. Вот сосна: она потише, но смола у нее пахнет особенно. А вот лиственница. Коли ее обжигать, запах