Жестокая любовь государя - Евгений Сухов

— Меня во всем вини, владыка, — неожиданно стал каяться Иван. — Грешил я много, распутничал, вот меня господь и карает за это.

— Наговариваешь ты на себя, Иван Васильевич, — встрял в разговор Челяднин. — Не твоя вина в этом. И как город мог сам по себе загореться? Здесь без колдовства не обошлось! Ведуны и чародеи все это. Вся Москва только об том и говорит. Сердца у покойников вырывают и под дома подкладывают.

— Ишь ты, — подивился митрополит, он даже чуть приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть говорившего боярина.

Челяднин продолжал страстно:

— Тьма народу сгорело, до сих пор всех схоронить не можем, каждый день убиенных из-под пепелища вытаскиваем. Вот давеча бабу раскопали, так она с пятью дитятями в пламени сгинула. А муж ее от горя рассудка лишился, без шапки по Москве бегал! Что с ним поделаешь… очумелый! Вот так, владыка.

— А еще сам ты едва не убился, блаженнейший, — поддержал Челяднина боярин Петр Шуйский. — Чего канатам-то зазря рваться, ежели это не дьявольский промысел? Ладно ты в обители спрятался, здесь чародейство бессильно, а так и от тебя, владыка, темным силам не отстать. — Шуйский обернулся к царю. — Сыск надо учинить, Иван Васильевич, всех супостатов казнить!

Не так давно он был возвращен государем из ссылки и сейчас занял место не только среди ближних бояр, но даже сумел снискать расположение молодого царя, доверившего ему по прибытии в Москву возглавить Челобитный приказ. Боярин частенько вспоминал слова старшего караульничего, сторожившего его в темнице: «Ты, Петро, не горюй, попомнишь мое слово, пройдет опала государева! Опять он тебя к себе призовет. Больно накладно для государства, чтобы такими мужами раскидываться».

Тогда слова караульничего казались насмешкой. Но тюремщик прожил долгую жизнь и знавал случаи, когда вчерашними прощенцами подпирался государев трон.

— Сыск, говоришь? — задумчиво протянул самодержец. — Вот ты и разыщи. Всех колдунов повытравим!

…Петр Шуйский встречал гостей на красном крыльце, а они явились все разом, будто сговорились. Остановились у рундука,[46]перекрестились и поднялись к Петру.

— Рад несказанно, — встречал прибывших большим поклоном боярин. Гости также трижды ударили челом. — А вот это хозяйка моя, Марфушенька, — подтолкнул он вперед рыхлую бабу с провисшим задом, которая, подобно юной девице, прятала полное лицо в край платка. Это была честь — хозяйку дома показывали самым именитым гостям. Бояре поклонились и ей, задержав слегка у земли поклон.

Стол был уж накрыт, шустрые девки прислуживали боярам и окольничим: наливали вина, расставляли блюда. И когда гости уже стали икать от сытной и жирной пищи, Шуйский прогнал челядь и заговорил о главном:

— Я тут сыск устроил, как мне Иван Васильевич наказывал. Двух татей изловил, а они-то и показали, кто город подпалил. — И, вытянув шею, словно намеревался дотянуться до самих ушей бояр, произнес: — На Яшку Хромого указали да еще на Гордея Циклопа.

— Ах, вот оно как! — встрепенулись разом бояре.

А Петр Шуйский продолжал:

— Поначалу тати помалкивали, а как заплечных дел мастера стали по пяткам лупить, так сразу во всем и признались. Рассказали, что запалили Москву во многих местах, вот потому она и вспыхнула разом.

— А как же про покойников и сердца человеческие? — усомнился Юрий Темкин.

— Выдумки все это и блажь! Яшка Хромой не дурак, об этом он велел нищим на базарах говорить. Вот молва потому и разошлась.

— Казнить его, злодея!

— Да разве его, окаянного, сыщешь?! Он, видать, в лесу где-то сидит.

Петр Шуйский терпеливо дожидался, когда бояре поутихнут, и продолжил:

— Яшка Хромец, конечно, злодей, только мы и до него доберемся. Но есть во дворце которые пострашнее самого Яшки будут.

— О ком ты, Петр? — оробели бояре.

— О княгине Анне Глинской со своими отпрысками, вот о ком! Как Елена царицей стала, так она всю свою нищую родню в Москву перетащила. Только гляньте, бояре, какие они себе имения за Земляным городом повыстраивали! Все в золоте ходят. Где его не нацепили, так это на заднице! А вспомните, государи, как Елена бояр обижала? Кого живота лишила, а кого в ссылку отправила. Говорили мы ей, бедовой, что отрыгнется наше горюшко сполна, вот раньше времени и сгинула царица. Только расчет у нас с Глинскими неполный, до сих пор Юрий и Михаил ходят задрав голову. Считают, что Гедиминовичи познатнее Рюриковичей будут. А ведь Гедимин всего лишь слугой был, своему хозяину сапоги с ног стаскивал. А Рюрик — князь потомственный!

— К чему ты клонишь, Петр, говори как есть. Мы сами от Глинских настрадались, поймем тебя, — пробасил Челяднин.

— А я вот к чему это говорю. Скажу государю, что во всем Глинские повинны, будто бы они Москву подожгли, а вы мне в том пособите. Государь-то молод еще, не так давно из колыбели на землю спрыгнул. Ежели мы все разом ему нашепчем, тогда он Глинских назад в Литву отправит.

— А ведь дело говорит Петр, — поддержал брата Федор. — Князья Шуйские всегда ближе всех к трону были, а сейчас теснят нас всякие чужеродные. Теперь вот Захарьины появились. Царица-то, сказывают, тяжелая, к Христову дню родить должна, тогда Захарьины Шуйским и шагу не дадут ступить.

— Ничего, мы еще и до Захарьиных доберемся, дай только срок, — зловеще произнес Петр Шуйский.

Хоромы Петра Ивановича гости покидали хмельными. Федор и вовсе до упаду напился, подхватили пьяного боярина под руки радивые слуги и бережно уложили в телегу на сено. Петр проводил гостей до самых ворот, а потом махнул на прощание рукой и вернулся обратно.

— Эй, Яшка, выходи! Где ты там?! — крикнул Петр.

Из сеней вышел Яшка-разбойник, тяжело волоча за собой хромую ногу.

— Слыхал? — спросил боярин.

— Слыхал, — с усмешкой отозвался тать.

— Знаешь теперь, что делать?

— Как не знать, боярин, разумею.

— А теперь ступай… Да не через красное крыльцо! — сетовал Петр Шуйский, вытаращив глаза. — Через заднюю комнату иди да клобук на самое лицо надвинь, чтобы никто не признал, а слуга тебя за ворота проводит.

С Яшкой Хромым Петр Иванович Шуйский сошелся в ссылке, пропадая в Богоявленском монастыре под Вологдой, зарабатывая праведными трудами себе прощение. Именно туда с покаяниями после всякого душегубства любил являться и тать Яков. И кто бы мог подумать, что эта неравная дружба между князем и убивцем может перерасти в нечто большее.

На следующий день по царскому повелению к Успенскому собору, единственному уцелевшему в Москве, караульщики стали сгонять московитов на совет. И когда площадь стала тесной, на помост вышел Петр Шуйский.

— Господа, — обратился он к холопам по-новгородски, — доколе нам бесчинства терпеть от злодеев разных! И года не проходит, чтобы лиха на московских людей не напустили! То мор учинят лиходеи, а то пожар устроят! Вот теперь, господа, собрались мы с вами всем миром, чтобы уличить этих лиходеев и к суду вашему призвать. Кто же они?