Песня реки - Синтия Томасон

Филип увидел страх в глазах матери. Копившаяся в нем ярость против Джейка Финна грозила прорваться наружу подобно пару из бурлящего котла.

– Тогда я действительно испугалась, Филип, – продолжила Клодетт. – Этот человек негодяй!

Филип употребил все силы, чтобы сохранить спокойствие, и ровным голосом спросил:

– И что было дальше?

– Я соскочила с седла и хотела убежать, но он не пускал меня. Схватил за руку и порвал блузку, когда выкручивал локоть. Вот посмотри. – Клодетт протянула Филипу запястье, и он задрожал от гнева, увидев синяки. – Он так близко придвинул лицо, что я чувствовала ужасный запах у него изо рта. И все грозил, чтобы я молчала. Обещал, что я поплачусь, если не послушаюсь.

– И что ты ему на это сказала?

В доли секунды страх в глазах Клодетт сменился задорными искорками.

– Я назвала его гадом ползучим, – гордо заявила она, – и сказала, чтоб он подавился дохлой крысой из болота! А потом ударила его… сам знаешь куда!

Филип услышал весьма странный звук, сорвавшийся с губ матери, и наклонился к ее лицу проверить, в порядке ли она. К своему удивлению, он увидел, что Моника улыбается, а в глазах у нее то же гордое свечение, что и у Клодетт. Тогда он понял: странный гортанный звук был подавленным смехом. Филип положил руку на плечо матери и облегченно вздохнул.

– Просто прекрасно, ma petite, – похвалил он сестру. – Ты правильно поступила. Я уверен, этот человек больше не захочет приставать к тебе. Но я знаю, что ты устала, поэтому оставим на время разговоры. Скажи мне только еще одну вещь. Как ты рассекла голову?

– Это… когда я побежала от него и он стал меня догонять. Я думала, что сумею убежать, но потом почувствовала его руку на плече и начала падать. Наверное, тогда я и ударилась головой. Я запомнила только, что он страшно ругался, а позже у меня болела голова. И это все. А что было дальше, не знаю. Когда я проснулась, то была уже здесь.

Филип наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Теперь ты должна отдыхать. Ни о чем не беспокойся и не бойся этого человека. Я обещаю тебе, больше он не вернется.

Клодетт затихла среди подушек и зажмурилась – она не увидела трепещущую жилку на виске Филипа и его внезапно сузившиеся, потемневшие глаза. Зато Моника видела все.

– Что ты собираешься делать, Филип? – шепотом спросила она.

– Поеду во Vieux Carre,[19]мама, – сказал Филип. – Только не позволяй Анри ехать за мной. Это не для него. Я возьму с собой Гранди.

Моника покорно кивнула. Она даже не пыталась отговорить его, зная, что это пустое дело.

– Будь осторожен, сынок, – предупредила она Филипа, когда он вышел из комнаты.

– Зачем Филип хочет ехать в Старый квартал, мама? – усталым голосом спросила Клодетт.

– Я не знаю, cherie, но ты не думай ничего такого. Все будет хорошо. Сейчас тебе нужно уснуть.

Когда Филип спустился в гостиную, в ней была только Анна. Услышав его шаги, она встала и повернулась к нему. И хотя она не произнесла ни слова, он прочитал в ее глазах немой вопрос и ощутил ее страх. Она ждала от него заведомо известного ей ответа. Филипу ужасно не хотелось признаваться, что он выяснил личность человека, напавшего в лесу на его сестру.

– С Клодетт все благополучно… – начал он.

– Я рада это слышать, – сказала Анна, – но, Филип, кто этот…

Филип подошел ближе и положил руки ей на плечи.

– Это был Джейк Финн.

Анна не смела поднять глаза.

– О Боже! Это ужасно, Филип…

Он взял рукой ее подбородок и приблизил к себе лицо девушки.

– Позвольте мне прояснить вам кое-что, Анна. Запомните, вы ни в чем не виноваты и вам не надо оправдываться. Враг – Джейк Финн, а не вы!

– Но если бы я не приехала сюда…

– Если бы я не привез вас или если бы я иначе обошелся с Джейком Финном в Сент-Луисе… и если бы Клодетт не поехала сегодня верхом… Видите, как много «если»! Но ни одно из них не имеет принципиального значения. Да, проблема существует. Мы с ней столкнулись, и ею надо заниматься. Понимаете? – Филип беззаботно улыбнулся, пытаясь придать Анне смелости, вдохнуть в нее свою уверенность.

– Что же нам делать? – спросила она упавшим голосом.

– Ну, лично вам ничего. Вы останетесь здесь, с мамой и Анри. Я предупредил Хакаби, и он уже расставил наших людей вокруг дома. В усадьбе вы будете в полной безопасности.

– А вы?

– А я сейчас уеду в Новый Орлеан. Нужно уладить одно небольшое дело. – Филип старался говорить будничным тоном, желая успокоить Анну, но видел, как опустились книзу уголки ее губ – свидетельство крайней тревоги.

Она положила руку ему на грудь и, пытаясь не расплакаться, сказала:

– Будьте осторожны. Хорошо?

Филип убрал большим пальцем слезинку, выкатившуюся из ее глаза.

– Ну-ну, мисс Анна, будет вам! – чуть растягивая слова, как он делал, подтрунивая над кем-то, сказал Филип. – Ничего не случится. Я ведь буду знать, что вы волнуетесь за меня. Это будет согревать мне сердце и вдохновлять меня. Человек способен убить дракона, если его очень ждут дома.

Шутливые слова достигли цели. Анна натянуто улыбнулась.

– Теперь, когда вы сказали, что идете на встречу с драконом, я думаю, мне будет легче ждать. И все-таки, прошу вас, будьте осторожны. Обещайте мне.

– Обещаю. – Филип взял в ладони ее лицо и поспешно, но крепко поцеловал. Затем резко повернулся и размашистым шагом вышел из комнаты. – Хакаби, пора! Сходи за моей лошадью и посмотри, как там дозорные, все ли на своих местах!

Едва наружная дверь захлопнулась за Филипом, Дарсин бросилась в холл закрываться на засов.

Многие считали Бурбон-стрит опасным местом. Атмосфера насилия и жестокости, присущая этой узкой улочке в центре Старого квартала, не зависела даже от времени суток. Зло всегда есть зло, свершается ли оно в темноте или при ярком свете солнца, говорили они.

Филипу Бришару, не принадлежавшему к данной когорте людей, были чужды их опасения. Ряд кварталов Нового Орлеана, где он успел побывать после того, как покинул Френчмэн-Пойнт, вполне оправдывали свою дурную славу. Бесспорно, злачные места одинаково неприглядны и в полночь, и в полдень, но в сумраке этого позднего вечера они предстали его глазам в особенно отвратительном виде. В сгустившихся тенях, разреженных бледно-желтыми огнями уличных фонарей и дерзкими вывесками таверн, вся гнусность и мерзость Бурбон-стрит всплыли еще очевиднее.

К концу дня здесь собиралась самая разношерстная публика – от простолюдинов до изысканных джентльменов. В многочисленных кабачках и борделях можно было встретить и бедных трудяг, и благополучных французских креолов. Поэтому, когда высокий, аристократического вида мужчина в черном стетсоне поочередно заглядывал во все сомнительные заведения, на него не обращали особого внимания. Точно так же никто не удивлялся, когда он появлялся в разных лавках, где практиковались гадание и черная магия вроде вуду. Мужчину сопровождал широкоплечий мускулистый негр с мелкими тугими косичками, свисавшими по плечам. Чернокожий спутник шарил глазами во всех закоулках и наблюдал за улицей, пока джентльмен производил догляд внутри.