Молодость без страховки - Анна Богданова

– Ты чего упала?! Ты чего упала?!

– Я, солнышко, не упала. Это мать твоя низко пала! Так низко пала! – с нарочитой горечью молвила Гаврилова.

После того как Аврора, захлопнув за собой дверь, отправилась в гости к Ибн Заде, Зинаида Матвеевна находилась минут десять в каком-то пугающем Арину ступоре. Её можно понять! Ведь это был настоящий бунт! Мятеж! Восстание, с которым по значимости в маленьком мирке Аврориной матери могла сравниться лишь Великая Октябрьская революция.

В тот вечер, вечер первого свидания нашей героини с Эмином Хосе, Зинаида Матвеевна первый раз в жизни получила отпор от дочери. Впервые Аврора не прислушалась к её мнению, не выполнила её требование! Впервые обозвала её дурой!

Самое страшное, самое ужасное заключалось даже не в том, что Аврора ослушалась её, – нет, а в том, что назвала дурой. Может, потому, что героиня наша попала в самое, как говорится, яблочко – наверное, больше всего на протяжении всей жизни Зинаиду Матвеевну (как бы она ни старалась создать образ этакой мудрой, справедливой матери) волновало то, что, в сущности, природа не одарила её особым умом и хоть каким-то одним-единственным талантом.

Психология большинства людей такова: как можно дальше запрятать свой основной недостаток, будь то трусость, жадность, зависть или откровенная дурь. Завуалировать дефект, напустить туману, исказить, перевернуть всё с ног на голову – так, дурак выставляет себя умником, трус – храбрецом, жадный – добряком, а завистник – доброжелателем.

Всю свою сознательную жизнь Зинаида Матвеевна прятала свою тупость и бестолковость, как скупой рыцарь накопленное за многие годы золото в подвале. Никто, кроме Владимира Ивановича, и не подозревал, насколько она глупа, – только он мог в глаза сказать бывшей супруге, что она недалёкая, тёмная женщина. Ему это позволялось, поскольку с ним, со взбалмошным до идиотизма холериком и психопатом, непроходимым бабником и дебоширом, Зинаиде Матвеевне суждено было испытать после развода ни с чем не сравнимое удовольствие в любовных утехах. А это дорогого стоило.

Но дочь? Как могла она усомниться в её живом, остром уме, в её мудрости?! Обозвать дурой! Это никак не укладывалось за узким лбом Зинаиды Матвеевны, который, собственно, и намекал на то, что у его обладательницы не так-то уж много мыслей (а умных в особенности).

– Идиотка! Мать дурой обозвать! – не унималась она и не нашла ничего лучше, как позвонить любимой племяннице, дабы рассказать той обо всём, что произошло между ней и Авророй, непременно всё утрируя, привирая и приукрашивая. Про «дуру» Зинаида Матвеевна поведала Милочке в первую очередь, мол, как же это возможно, так мать обижать?!

Надолго, до конца своих дней Гаврилова так и не сумела простить дочери эту самую «дуру» – оскорбление так и осталось в душе её, подобно тому, как рубцы остаются на сердце после перенесённого инфаркта.

А героиня наша, вся взвинченная и взбудораженная после ссоры с родительницей, предстала наконец перед Эмином Хосе.

– Авророчка, Авророчка, Авророчка! – суетился он вокруг своей любви, помогая снять осеннее пальто. – Вы приехали! Как я рад! Как рад! Если б вы только знали! Я думал, что вы снова не приедете. На балконе стоял с четырёх часов...

– Я ненадолго, у меня дома неприятности, – предупредила Аврора. Ибн Заде закрыл дверь на два оборота и, спрятав ключи в карман брюк, разочарованно протянул:

– Как так – ненадолго? Что значит – ненадолго? Авророчка, не беспокойтесь, я вам вызову такси. Всё будет в порядке. Вы только не беспокойтесь. Проходите, проходите, – и он провёл её по длинному коридору в гостиную с огромным овальным столом, что ломился от самых разнообразных яств – начиная с чёрной паюсной икры, заканчивая «заморской» – кабачковой. В центре стоял роскошный букет кровавых роз – этакий знак всепоглощающей любви, любви жертвенной, безудержной – де, я за вас, Авророчка, и живота своего не пожалею, если понадобится.

Ибн Заде, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, пытался усадить гостью на самое почётное место (жены), но Аврора скромно уселась рядом с дверью, чтобы удобнее было бежать в случае чего.

Поначалу разговор как-то всё не клеился – говорили на отвлечённые темы: о погоде, о приближающейся зиме и о климате в целом. Потом Эмин Хосе пустился в такую историческую древность, в какой не существовало не то что историков с летописцами и «боянами», но и вообще практически ничего не существовало – понесло его в раннепротерозойскую ледниковую эру (там копался он минут десять, скача во временном промежутке от 2000 до 2500 миллионов лет назад), затем перешёл в позднепротерозойскую (там поковырялся минут пять) и, затянув о палеозойской, заметил вдруг на себе скучающий взгляд гостьи.

– Ах! Что это я, право же! Вам, Авророчка, наверное, совершенно неинтересно слушать об этом! – опомнился он и завертел в руке спичечный коробок (на нервной почве).

– Нет, нет, что вы! Очень интересно!

– Вы воспитанная девушка, оттого и не признаётесь. Давайте-ка лучше поговорим о литературе, – предложил он и завёл речь о своей любимой книге. – Да! Представьте себе, Авророчка! Я обожаю Дюма! Особенно старшего! И особенно его роман «Граф Монте-Кристо»! На первый взгляд может показаться, что описанные события ни в коем случае не могут произойти в жизни, что автор всё это выдумал, нафантазировал. Ну, я допускаю, что нафантазировал! Но как реалистично! Волшебно и реалистично. Тут тебе и предательство, и тонкая грань между жизнью и смертью, и отчаяние, и возмездие... Вы помните, Авророчка? Как, потеряв всё, Эдмон Дантес решает покончить с собой в замке Иф? – спросил Эмин Хосе. Он вдруг почувствовал в ту минуту, что живёт, а не существует, как кактус на подоконнике. Всё, что окружало его, обрело иные очертания – цвета предметов стали ярче, даже посуда на столе – тарелки, фужеры, салатницы, рюмки и графины с бутылками – казалась объёмнее, будто сама реальность надвигалась, грозя поглотить его целиком.

– Я помню, помню! Я читала этот роман и фильм смотрела с Жаном Маре... А моя мама сравнивает...

– Что? Кого? С кем сравнивает ваша мама? – торопливо спросил посол – у него вообще была странная манера говорить: слова с такой скоростью слетали с уст его, что казалось, прежде чем раздаться и раствориться в воздухе, внутри, ещё на языке, они наскакивали друг на друга и только потом выпрыгивали наружу.

– После того, как мой брат Геня пришёл из армии, мама уловила в нём сходство... – тут Аврора не удержалась и рассмеялась, забыв на минуту о неприятном инциденте с родительницей.

– С кем? Сходство с кем? – полюбопытствовал посол – глаза его горели.

– Ну я не знаю!.. Это какая-то термоядерная смесь, – хохоча, проговорила она. – Ой! Когда брат вернулся из армии, первое, что сказала мама, было: «Пришёл наш Генечка с лицом Жана Маре и с туловищем Лефонида Жаботинского!» – Аврора скопировала голос и интонацию матери – надо сказать, так, как ей удавалось пародировать окружающих, не удавалось никому из этих самых окружающих (даже Юрику Метёлкину). Этот талант Арина, несомненно, унаследовала от матери.