Подари мне жизнь - Эдуард Резник

Примчавшись на съемки в фотостудию, Рита дала выход своей накопившейся энергии, устроила скандал, как уссурийская тигрица, от которой сбежал лось. Она обругала гримера, разорвала непонравившееся платье, опрокинула пару осветительных приборов и разбила декоративную вазу с цветами. Затем упала лицом в подушку на огромной кровати и зарыдала. Фотограф в ковбойских сапогах, привыкший к ее выходкам, спокойно ждал рядом.

— Пока все свободны, — сказал он обслуживающему персоналу. — Я позову, когда пройдет истерика.

Потом он присел на край постели и погладил Риту по голове.

— Да будет тебе! — произнес он ласково. — И чего ты все дергаешься? Из-за своего Кости? Или депутат этот чем обидел?

— Отвали в жопу! — глухо, не поднимая головы от подушки, отозвалась Рита.

— Это завсегда, — охотно откликнулся фотограф. — А все-таки объясни толком. Не те это мужики, поверь мне, как специалисту. Уж я-то в мужиках разбираюсь.

Рита вдруг словно очнулась и села на кровати.

— Ты, Миша, хороший парень, — сказала она, вытирая слезы. — Но объясни мне, почему я такая сука? Почему я не могу ему ничего простить? Я же знаю, что он вынужден все это делать — и жениться на ней, и трахнуться, чтобы завести второго ребенка-донора, и даже поехать в Израиль. А я все равно продолжаю сходить от этого с ума! Почему я никак не могу его отпустить?

— Хочешь, скажу? — произнес фотограф. — Потому что это любовь. И от нее нет спасения.

Рита понуро опустила голову. Теперь она уже напоминала не тигрицу, а какого-то тихого обиженного зверька с пушистой шерстью, может быть, морскую свинку.

— Люблю, — прошептала она. — Ты прав, Миша. Люблю, люблю… Я так чувствую его тело, сильное, мускулистое, так хочу слышать его веселый голос, видеть его глаза… что не могу жить дальше. Я, наверное, действительно просто сучка. Я могу трахаться с ним день и ночь, не переставая. Как крольчиха. И он тоже. Мы в этом отношении просто созданы друг для друга. Мы с ним кончаем по несколько раз, без перерыва. Я тебе говорю об этом потому, что ты, извини, по другой ориентации проходишь, так что не стыдно. Я тебе, как подруге, рассказываю. Сестре.

— Ну и говори дальше, подружка, — усмехнулся фотограф. — Изливай душу, легче станет.

— Ты знаешь, — вновь перешла на шепот Рита. — Я хочу, чтобы она умерла от родов… Тогда уж он избавится он нее навсегда. Вот чего я сейчас хочу больше всего — убить ее! Теперь я это поняла. И я это сделаю.

— Тебя в тюрьму посадят, — покачал головой Миша.

— Пусть! Пусть! — опять стала приходить в ярость она. Настроение у нее в этом состоянии менялось, как роза ветров у мыса Горн.

Рита вскочила, забегала по фотостудии, пиная ногой подвернувшиеся декорации. Михаил взял фотоаппарат и стал щелкать, радуясь, как профессионал, ее эффектным позам. Вот она с занесенным над головой табуретом, который через минуту полетит в стенку, а вот рвет на себе волосы и лицо искажено гримасой гнева. Рита заметила, что он снимает ее и еще больше вошла в роль. Теперь уже и сама «заработала» на публику, как актриса. Из подсобного помещения высунулись осветители, гример и статисты. Рита продолжала крушить мебель, Миша щелкал фотокамерой, озаряя студию яркими блиц вспышками. Помещение стало напоминать действо во время какого-то сатанинского шабаша, тем более что Рита при этом еще и кричала, будто заклиная кого-то:

— Я убью ее! И его убью! Вырву ему сердце! Съем печень! И себе сделаю харакири! Дайте мне самурайский меч, быстро!

Один из осветителей, думая, что так нужно по «сценарию», достал откуда-то из хлама с декорациями картонный японский меч, протянул его Рите, за что и получил им же по голове. Не зная, на кого наброситься и что еще вытворить, Рита занесла над своей прелестной головой телефонный аппарат.

— Все, Ритуля, пленка кончилась, — сказал фотограф. — Отдохни пока. Потом продолжим.

— Да? Так быстро? — уже спокойным тоном произнесла девушка. Дай мне телефон, я должна позвонить Косте.

— А он у тебя в руках, — усмехнулся Михаил. — И очень хорошо, что пленка кончилась во время, раздолбать не успела.