Мучения Минти Мэлоун - Изабель Вульф

– Хм...

– Строит из себя деловую женщину, – ворчал Джек. – Иногда мне кажется, что она слишком серьезна для радио «Лондон».

– Не уверена, – возразила я. – Сдается мне, вы плохо ее знаете.

– Я был с ней безобразно груб? – вдруг спросил он и впился в меня просительным, чуть ли не умоляющим взглядом.

– Ну, не совсем... – И тут я вспомнила, что говорили на семинаре. – Да. Безобразно.

– Ничего не могу с собой поделать, – вздохнул он. – Терпение уже не то, что прежде.

И это было правдой. Несмотря на свой колкий юмор, Джек всегда оставался на редкость приятным человеком. Под маской невозмутимости скрывались блестящие способности руководителя. Теперь он стал холодным и раздражительным. Но что хуже всего, безразличным.

Он задумчиво сжевал сэндвич с сыром и ветчиной. Потом обхватил голову руками.

– Джек, у тебя все в порядке?

– Нет, – буркнул он. – Нет.

– Я могу помочь?

Он улыбнулся, пристально посмотрел мне прямо в глаза и покачал головой, отводя взгляд.

– Слишком поздно, – в его интонациях слышалась усталость. – Ничего уже не поделаешь. Приходится признать, что я совершил чудовищную ошибку.

– О, уверена, можно поговорить с Софи и все объяснить. Она поймет, – успокоила я. – Софи, конечно, любит командовать. Она же слишком молода и просто не понимает, что...

– Дело не в Софи, – произнес он. – А в Джейн.

Джейн? Его жене, с которой он прожил восемь месяцев? Из груди Джека снова вырвался вздох. И только я собралась спросить, не хочет ли он поговорить об этом – ведь мы с Джеком всегда были очень близки, – как он сам продолжил:

– Мои падчерицы, Иоланта и Топаз. Они превратили нашу жизнь в настоящий ад. – Он судорожно сглотнул. – Прошлые выходные были худшими в моей жизни.

– О господи...

– Они меня ненавидят, – прошептал он.

– Разве можно тебя ненавидеть? – не поверила я. Он горько улыбнулся, потер виски кончиками пальцев:

– Как видишь, можно. Они усмотрели во мне смертельного врага. И так было с самого начала. Я соперник, и меня презирают. Издеваются всеми возможными способами.

– Джейн не встает на твою сторону?

– Если бы, – губы его искривила горестная усмешка. – Она души не чает в своих доченьках, нянчится с ними, хотя они давно вышли из пеленок: одной тринадцать, другой все пятнадцать. Потому я и сорвался, – тихо оправдывался он. – Софи напомнила мне их. Пытается командовать. Подрывает мой авторитет. Я этого не выношу. Мне и дома дерьма хватает.

– Понимаю. – Бедный Джек. – Но... ты же смог поставить Софи на место, – заметила я.

–Да.

– Поставить на место – это еще мягко сказано.

– Да уж, – признал он.

– Так что мешает тебе поставить на место своих падчериц?

Повисла тяжелая пауза.

– Не могу, – сказал он. – Я им не отец, и они не устают об этом напоминать. Чуть что, сразу бегут к Джейн и говорят обо мне гадости. У нас и без них-то проблем хватает, – удрученно констатировал он. – Поэтому Софи и досталось.

– Ты мучаешь кошку, – отозвалась я.

– Что?

– Ты мучаешь кошку, вот что ты делаешь, – объяснила я. – Нам рассказывали на занятиях по психологии. Если у тебя проблемы на работе, ты приходишь домой и вымещаешь злость на домашних. В твоем случае все наоборот: ты отыгрался на Софи.

– Наверное, да. Честно говоря, я сейчас плохо соображаю. На самом деле, Минти, я уже на пределе.

О соле мио...

Я тоже была на пределе.

.. .ста ифронте те!..

Она крутит эту пластинку целый день.

кванно фа нотте...

На предельной громкости.

О соле мио!..

И каждый раз, когда я пытаюсь уменьшить громкость, снова увеличивает ее. Я не могу думать.

– Нельзя ли чуть-чуть потише? – спросила я Эмбер. – Чуть-чуть.

– Нет! Это можно прочувствовать только на полной громкости.

Эмбер проводила терапию – заболел Педро. В это время года он впадает в уныние. Эмбер говорит, у него зимняя аномальная депрессия. Сокращенно ЗАД. Он не вылетает из клетки, понуро вешает голову и молчит как рыба. Более того, он выдирает перья на груди – верный признак тоски у попугаев. Единственное лекарство от нее – неаполитанские серенады. Хотя Педро любит не всех исполнителей. Например, Марио Ланца помогает лучше, чем Тито Гобби. Карузо действеннее Каррераса. И в особенный восторг попугая приводят нежные неаполитанские напевы Тони Марчи. В точности, как бабушку. Паваротти на него совсем не действует. Уж мы проверяли.

Ке белла коза, на иурната э соле, Наръя серена доппа на темпеста!

– Очень сентиментальная птица, – произнесла Эмбер, передвигая мой журнальный столик красного дерева в другой конец гостиной. – Любит музыку, которая идет от сердца. Надо связать ему теплый полосатый свитер, – со смехом добавила она. Потом уперла длинные, изящные руки в стройные бедра, оглядела гостиную и распорядилась:

– Помоги-ка мне, Минт!

– Ты чего?

Она решительно взялась за подлокотник маленького дивана:

– Передвинем его к окну.

– Зачем?

– Так будет лучше. Вот зачем.

– Ну, вообще-то, я... не хочу, чтобы он там стоял, – промямлила я.

Эмбер вперила в меня недоуменный взгляд. Я поежилась. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели, накатило знакомое ощущение паники. Я попыталась вспомнить, что нам говорили на занятиях. Что же это было? Ага: страх оказаться отвергнутыми заставляет вас говорить «да», когда вам хочется ответить «нет».

– Ты не хочешь двигать диван?

– Н-нет, – произнесла я, заикаясь. – Нет, не хочу.

– Да хватит тебе, Минти! – отмахнулась Эмбер, пренебрежительно фыркнув.

– Оставим все как есть, – не отступала я. Она сводила меня с ума этой манерой все время командовать. Наверное, Чарли готов был убить ее. После всего, что говорили на семинаре, она обходилась со мной по-прежнему. Я чувствовала, как растет кровяное давление. Хотелось затеять уборку. Потом я вспомнила еще кое-что, чему научилась на семинаре: излишняя доброта может быть опасна. Если все время себя сдерживать, раздражение накапливается и может выплеснуться в самый неподходящий момент, на ни в чем неповинного человека. А меня не устраивало, чтобы кто-то попал под горячую руку. Мне просто хотелось научиться отстаивать свои права и говорить «нет».

– Послушай, Эмбер, – Ну же, смелей! – Я не...