Лев любит Екатерину - Ольга Игоревна Елисеева

Покойный Бибиков не любил жестокостей. У него в загашнике лежало штук шесть увещевательных манифестов Ее Величества. Что проку? В кои-то веки правительство говорило правду – кашу заваривал Самозванец. Но пришедший в брожение народ верил только собственному вранью и нутром тянулся к батюшке государю Петру Федоровичу.

Снабдив этой писаниной подполковника Михельсона, командующий направил его с большим отрядом к Уфе. Начинавшие исподволь взмокать весенними ручьями башкирские степи задрожали под копытами уланских лошадей. Курляндский немец Иван Иванович служил уже вторую войну. Семь лет отвоевал с Пруссией, четыре года – с турками, брякал на груди наградами за Ларгу и Кагул, бунтовщиков на дух не переносил, своих баловать не собирался.

Он несся по Башкирии, как метеор, рассыпая искры в сонные, с осени покинутые работным людом заводы. Искал встреч с Самозванцем и находил их. Двадцать четвертого марта под Уфой Михельсон форсировал разлившуюся реку и рассеял десятитысячную воровскую толпу, деблокировав город. Но Злодей успел бежать, да еще и прихватил две пушки, отнятые у зазевавшейся роты Санкт-Петербургского карабинерного полка.

– Стыд и срам! – кричал командир на карабинеров. – Мой родной полк не уберег орудий! Всем спороть гербовые пуговицы и обшлага в знак бесчестья. В следующей же стычке отбить мортиры!

Так и вышло. Карабинеры не дрогнули. Вернули орудия, а заодно и пуговицы от штанов. В застегнутых мундирах воевать сподручнее.

Раненым бунтовщикам Иван Иванович позволил остаться на излечении в селе Чесноковка, взятых в плен более двух тысяч тут же передал уфимским властям без всяких экзекуций. Пускай заводчики разбирают своих на поруки, у них ведь и рудники молчат, и домны холодные! Сам Михельсон поспешал вперед. Ему доносили, что Злодей попытался укрыться сначала на Белорецком, потом на Воскресенском заводах, чтобы переждать разлив рек. Не тут-то было. Вся башкирская степь походила на море, покрытое талой водой, только лесистые вершины гор, вроде Айских, торчали над ртутной гладью. Да пронзительное весеннее небо гляделось лазоревым оком в разбитые зеркала озер.

– А я-то думал, что Великий потоп закончился при праотце Ное! – смеялся курляндец, подгоняя Изюмский гусарский да Чугуевский казачий полки. – Вперед, ребята! Лошадь – птица водоплавающая!

В половодье Симский завод превратился в остров. Поднимая тучи брызг, к нему со всех сторон приблизились правительственные войска и стали выкликать живых. Люди появились не сразу, и не со стороны завода, как ожидал Михельсон, а из лесу на холме. Они могли бы ударить его корпусу в спину, и подполковник даже обозвал себя болваном, но ничего худого не произошло. Намерения у трущобных сидельцев были самые мирные.

– Вы кто будете?! – крикнули ему из-за деревьев. Прятались, боялись, что стрельнут. – А правда, что Злодей побит?

– Правда! – отозвался Михельсон. – Со мной верные войска! Коли есть среди вас бунтовщики, выдайте головой, остальных не тронем!

– У нас тут бабы, ребятишки и скотина! – отвечали ему с холма, все еще хоронясь за соснами. – Мужиков мало.

– Вылезайте! – Михельсон махнул рукой. – Стрелять не будем.

Народ потянулся вниз, наладил лодки, многие шли по пояс в воде, ведя в поводу тощих, корявых от лесной грязи коров.

– А чего это вы, православные, в чащу-то подались? – спросил их подполковник.

– Так ведь неизвестно кто наедет, – сказал один дед, тащивший худую лошаденку, по ребрам которой хорошо было трещать палкой, как по забору. – А вдруг башкиры?

Явившись в завод, люди развели скотину по своим брошеным дворам и собрались на площади, любопытствуя, что скажет командир.

– Набунтовались? – спросил их Михельсон, уже взобравшись на церковную паперть. – Хлеба-то небось у вас нет? И фуражу тоже?

– Казаки съели! – загудела толпа. – Корой пробавляемся!

– Не жалобите меня, – отмахнулся подполковник, – сами виноваты. Зачем за бунтовщиком шли? Или не знали, кто он такой?

Тут выяснилось, что все всё знали, а приклонились на мятеж не столько по легковерию, сколько из желания поколобродить, бросив работу.

– Вот и сидите голодные, – рассердился Иван Иванович. – Ждите, пока хозяин ваш господин Твердышев не приведет из Уфы фуры с зерном. Только это уж будет по сухому пути.

Тем временем разведка карабинеров привела из лесу косматого мужика, прятавшегося и не последовавшего за всеми на завод. На него показали, что он-де атаман Сидор Башин, оставленный здесь от Пугачева и собиравший народ урманам идти на помощь Самозванцу.

– Наши-то своей волей уже не шли, – поясняли бабы, всегда готовые выгораживать мужей. – Кто хотел к Злодею в шайку, еще осенью подались. А этот башкир посылал мужиков ловить, силой уводил. Ужо тебе, окаянный! Где теперь наши кормильцы?

Кормильцев и след простыл.

Сидора Башина Михельсон велел повесить. Остальных же не тронул и даже оставил кое-какой провиант. После чего поспешил к Юрюзанскому заводу в надежде догнать Пугачева. Но тот уже перешел Уральские горы и набросился на тамошние крепости. Пала Магнитная, Степная, Троицкая. Самозванец уносил ноги от крупных сил, но охотно закусывал мелкими фортециями, творя там то же, что и прошлой осенью. Магнитная не далась сразу, под ней Пугачеву картечью раздробило руку. За это комендант Тихановский с женой были повешены, городок сожжен дотла, а жители выгнаны в поле.