Отворите мне темницу - Анастасия Туманова

– Какие настроения царят?

– Да подождите же вы, окаянные… Дайте хоть приличие соблюсти! – смеялся, отмахиваясь, Андрей. – Петька, ну что ж ты, право, как баба, обниматься… Настроения самые боевые, но об этом после, это разговор долгий… Да пропустите же, черти!

На ходу пожимая руки, попадая из объятий в объятия, Сметов добрался, наконец, до стола и с улыбкой сжал тонкие пальцы княгини Веры.

– Ну вот… я здесь, как обещал. Здравствуйте, Вера Николаевна!

– Как вам не стыдно, Андрей Петрович? – не отвечая на приветствие, упрекнула Вера. – Как вы могли тогда уйти из Бобовин на ночь глядя – не поужинав, не переночевав? Право, на вас должно обидеться!

– Вы же знаете, Вера Николаевна, я вас обидеть не могу. – серьёзно ответил Сметов. – Коли ушёл тогда – стало быть, так для дела моего было нужно, а вовсе не с тем, чтобы вас оскорбить.

– Отчего же вы снова здесь, а не в Смоленске? Ведь вас там, кажется, место ждало?

– Всё потому же… по делу. Да и с друзьями встретиться никогда не плохо! – улыбнулся Сметов. Но тёмные сощуренные глаза его не смеялись, и Вера больше не задавала вопросов.

В конце концов Сметова всей толпой увлекли в залу хвастаться картинами, а через несколько минут оттуда послышался взрыв радостного мужского «ура»: Аннет Тоневицкая села за рояль.

– Принято, кажется, начинать концерты с невыносимых арий! – весело провозгласила она, взяв на клавишах бурное арпеджио. – Но мы начнём с танцев! А потом пусть каждый поёт что хочет и что общество попросит. Итак, – «русская», господа! Варенька – разожжёшь? Как прежде, в Бобовинах? Господа, лучше нашей Вари никто «барыню» не спляшет!

Варя не стала ломаться и при первых же вкрадчивых аккордах плясовой тронулась по освобождённому паркетному кругу, на ходу разводя руками. Среди зрителей пронёсся восхищённый шёпот. Варя в своём скромном тёмном платье, со свободно висящей вдоль спины золотисто-рыжей косой, тоненькая и лёгкая, была в этой плавной деревенской пляске как рыба в воде. Радостный ропот стал ещё громче, когда Андрей Сметов в голубой косоворотке, ещё непросохшей на плечах и спине, с комической важностью пристроился Варе «в хвост» – и пошёл, пошёл, как журавль по болоту, высоко поднимая колени. Варя неспешно повернулась к нему с поклоном – Сметов ответил тем же, по пути протерев рукавом сапог и вызвав этим взрыв смеха. Аннет, которая одна не улыбалась, а смотрела на эту пляску внимательно и тревожно, прибавила темп. Варя выскользнула из-под руки Сметова, закружилась, взметнув платочком как флагом, раздула подол платья, рассыпала по полу звонкие «дробушки». Сметов лихо «хватил» несуществующей шапкой об пол – и поскакал вокруг Вари в невероятном гопаке, взмахивая руками и хлопая ладонями по голенищам. Грянул гомерический хохот, который усиливался ещё и тем, что Андрей сохранял уморительно серьёзное и даже мрачное выражение лица. В конце концов не выдержала и рассмеялась, остановившись посреди пляски, сама Варя:

– Ну вас, право, Андрей Петрович… И не изменились совсем! Баловник всё такой же!

– А вот вы изменились очень, Варвара Трофимовна. – заметил Сметов, подходя к ней и словно не замечая поднявшегося вокруг весёлого гама. – Я и не чаял уж вас увидеть когда-нибудь… а вот поди ж ты, получилось! Мне столько нужно у вас спросить… Господи, Петька! Чего ты, брат, орёшь эдак ослиноподобно?

– Я ору?! – возмутился Петя Чепурин. – Я, напротив, всеми силами тишины требую! Господа офицеры просят продолжения концерта и пения Анны Станиславовны!

Оказалось, что поручик Горелов вспомнил об обещании юной хозяйки дома и потребовал исполнить для него цыганскую песню. Аннет умчалась в комнаты и вернулась оттуда закутанной в огромную шаль с кистями и розами, с полураспущенной чёрной косой и в невесть откуда взявшихся огромных серьгах. Новоявленную цыганку встретили восторженными аплодисментами. Даже на кухне затихла бурная дискуссия о польском вопросе, и спорщики в полном составе, увлекая за собой кухарку Федосью, ввалились в залу.

– Итак, господа, – цыганка Нюша! – стараясь не улыбаться, объявила Аннет. – А за роялем – цыган Коля!

Николай Тоневицкий важно уселся за инструмент и с воодушевлением взял несколько величавых и фальшивых аккордов. Сразу же после этого «цыгана Колю» изгнали из-за рояля, и место его заняла хозяйка дома.

– Ну, у цыганки Веры Николаевны, надо полагать, лучше получится! – ничуть не обидевшись, засмеялся Николай. И в самом деле, княгиня Вера очень эмоционально сыграла вступление к известному романсу. Аннет взяла дыхание, сделала «роковое» лицо и запела «Успокой ты меня, неспокойного».

В комнате сразу же воцарилась мёртвая тишина. Прекрасный «итальянский» голос Аннет легко взлетал под самый потолок, замирал там звонкой хрустальной каплей – и падал на бархатные низы, рассыпался весенними льдинками – и останавливался вдруг на хватающей за сердце страстной ноте, от которой замирала душа.

«Она ведь настоящая певица!» – в смятении думала Вера, глядя на падчерицу. Та стояла вполоборота к роялю, так что Вере был виден лишь нежный, освещённый свечой профиль, вьющаяся коса и дрожащая тень от ресниц на щеке Аннет. – «Прав был маэстро Висконти… редкой окраски сопрано, колоратурное, но на грани лирического… Аннет и в самом деле надо петь в опере! Ни одной неверной ноты, а ведь романс-то сложный… Да ещё ведь и вполсилы поёт, даже шутит, изображает цыганку! Боже правый, неужели в самом деле – сцена, подмостки?.. Княжна Аннет Тоневицкая?! Невозможно, совершенно невозможно… Ведь актрис нигде не принимают, свет будет для неё закрыт, замужество… Какое замужество?! Ей восемнадцать лет, а она даже слышать не хочет о женихах, они ей скучны! Право, не знаешь как и поступить… И ведь я сама, сама такая же была!» – в полном отчаянии вспомнила Вера, едва успев взять нужный аккорд. – «Мама с ног сбилась, пытаясь меня пристроить, а меня это только выводило из себя! Читала книги, готовилась сама зарабатывать себе на жизнь… и дозарабатывалась в конце концов! Теперь только и могу смотреть на выросших детей и радоваться, когда они рады, а сама?.. И живу, и думаю как старуха… Что, если Аннет так же?.. Нет, нет, не может быть… Она не такова, она совсем другая! Живая, весёлая, влюблена в свою музыку… И к чему торопиться? Восемнадцать лет – не тридцать и не сорок! Она ещё мильон раз влюбится! Пустые мысли, глупо!» – с облегчением подумала Вера – и взяла финальный аккорд.

Миг тишины – и взрыв аплодисментов. И студенты, и военные могучей приливной волной ринулись к певице. Горелов пробился впереди всех и с грохотом упал на колени:

– Чаровница! Афродита! Венера! Умереть у ваших ног – счастье!..

– Только этого Анне Станиславовне и не хватало для полного восторга! – съязвил Сметов, облокачиваясь о рояль и пренебрежительно поглядывая через стопку нот на коленопреклонённого поручика. – Возись после с вашим трупом и с околоточным объясняйся! Нет уж, господин поручик, оставайтесь лучше в здравии, всем спокойней будет… Да и можно ли от песенок в такое неистовство впадать?

На мгновение в комнате повисло неловкое молчание, прерванное торжествующим возгласом Семчиновой: