На скамейке возле Нотр-Дам - Ирина Степановская

– А где портрет прадедушки?

– Вот он! – недовольно показал мальчик на стену пальцем и пробурчал в сторону матери: – Я ведь просил меня не беспокоить!

Лена и Валерий остановились у самого порога, боясь ступить на середину комнаты. Напротив кровати Даниэля висел небольшой плакат с изображением какого-то рокера с гитарой и на мотоцикле.

– Ах, да! – Катрин, осторожно обходя подносы с остатками завтрака, подошла к стене и перевернула плакат обратной стороной. Зрителям предстал застекленный кусок белого картона с рисунком по нему черным карандашом. Верхнюю часть широкого, молодого лица с подкрученными усами скрывала лихо надетая на лоб шляпа-котелок. В глазах проблескивало что-то семейное, присущее лицам Катрин и детей. Это и был портрет прадедушки, написанный, что привело в изумление Лену, самим Модильяни в Париже в 1910 году.

– Они были знакомы?

– Да-да. Прадедушка тоже баловался живописью. Но до дружка Моди ему было далеко, и он быстро оставил свое увлечение. Но вот у Даниэля явно наследственные склонности к богемной жизни! – Катрин улыбнулась и потрепала сына по голове: – Пойдешь с нами гулять?

Даниэль только презрительно хмыкнул. Лена, взглянув на Валерия, заметила на его лице признаки недоумения.

Когда они попятились к дверям, Даниэль даже и не подумал вылезти из постели, чтобы попрощаться. Катрин аккуратно повернула рисунок назад к стене. Помахала сыну.

Вся компания вышла из комнаты.

– Все-таки странно, что взрослый парень развел такой свинарник и никто не заставит его там убрать, – заметил Валерий, когда они на минутку остались с Леной одни – Катрин вышла переодеться к прогулке.

– Наверное, у него переходный возраст, – сказала Лена.

– Сдать бы его в казарму. Научился бы там заправлять койку в линеечку! – пробурчал Валерий, глядя в окно. Несколько лодок с отдыхающими двигались по реке вверх или вниз по течению.

– Вот твой сын вырастет, ты его и сдашь! – сказала Лена.

– Да уж будь спокойна, такой свинарник развести я ему не позволю!

Из кухни доносились веселые голоса Катрин и Сержа. Вот они вышли к гостям, готовые к прогулке.

– Не хотите, чтобы Даниэль стал военным? – спросил Валерий.

– Еще есть время подумать, – улыбнулась Катрин.

– Мы на него не давим, – сказал Серж. – Чем больше давление, тем больше сопротивление, не так ли?

– Я своего сына обязательно сделаю летчиком! – произнес Валерий.

– Если он захочет, – добавила Лена.

– Кто его будет спрашивать?! Не захочет, заставим! – улыбнулся Валерий, но Лена не поняла, сказал он это всерьез или в шутку.

Соланж передумала идти с ними и добровольно вызвалась отвезти назад в ресторан использованную посуду. Серж с Катрин и Валерий с Леной отправились гулять вчетвером. Осматривали прелестный замок, в который пришла к королю Жанна д’Арк с предложением спасти Францию; смотрели на прогулочную повозку под лиловым балдахином, запряженную парой белых лошадей. Лену удивило, что родители вместе с детишками весело махали из повозки прохожим: кто руками, кто разноцветными флажками, а незнакомые люди с улыбками махали им в ответ, будто в повозке катались их собственные дети, а не чужие туристы. Ей тоже захотелось прокатиться. Катрин и Серж ее с удовольствием поддержали. Повозка оказалась широкой, будто небольшой автобус. Они уселись попарно – Валерий рядом с Катрин, она с Сержем. Потом к ним подсели другие пассажиры. Серж незаметно для остальных погладил ее по руке. Лена от этого волновалась всю прогулку.

И еще попутно ей лезло в голову, что, когда они уходили, Катрин кому-то позвонила и дала распоряжения по хозяйству: привести в порядок все комнаты, кроме детских, подмести дворик перед домом. Помыть машину.

«Катрин не работает, – думала Лена, – не готовит, не убирает, не возится в огороде, чем же она занята целый день?»

Лена изучающе вглядывалась в лицо Катрин, та ей вежливо улыбалась, но улыбка Катрин казалась Лене таинственной и немного грустной. Лена подумала, что как бы ни сложилась ее собственная жизнь, но жить так, как живет Катрин, ей уж точно не придется, и было непонятно – хорошо это в принципе или плохо. И еще вспоминалось Лене, как Валерий сказал: «Не захочет, заставим…»

* * *

Пока в Блуа катилась повозка, я ожидала Михаэля в своем номере. И он пришел. Просто пришел, как самый нормальный человек, не опоздав, не обманув, не вывалив на меня море всяких отговорок и экивоков.

– Ну, давай сюда твою ногу!

Я ожидала боли, но больно не было – Михаэль ловко обработал мою рану, приклеил пластырь.

– Ну, вот и все! Теперь нога будет спасена!

Не знаю, что со мной в этот момент произошло. Огромная волна благодарности, водопад нежности, озеро умиления вдруг всколыхнули и затопили мою, непривыкшую к ласке душу. Конечно, я понимала, что он не сделал для меня чего-то особенного, и океан моей признательности был вовсе несоразмерен его небольшой услуге, но со мной никогда никто так нежно не обращался. Я потянулась к его руке, схватила ее, притянула Михаэля к себе и стала покрывать поцелуями его лицо, руки, шею… Я была как безумная. Я закрыла глаза, чтобы не видеть его лицо. Закрыла специально, чтобы не натолкнуться на его удивление или еще хуже – на отвращение к моей внезапной, слюнявой нежности. Мне непременно был нужен кто-то, кому я могла бы показать, что я – женщина, что я хочу любить, что я хочу и умею ласкать мужское тело, что я хочу в ответ получать ласку. И я буквально сбила Михаэля с ног, затопила его потоком поцелуев. Моя выплеснутая на него энергия была равна огромной силе артериальной крови, пробивающей себе каналы сквозь толщу тромба. Этим тромбом была моя прошлая любовь, а энергией – нежность, которую я вдруг почувствовала к Михаэлю.

Я не помнила, как мы оба оказались раздеты. Инстинкты природы работали за меня. Я очнулась только тогда, когда уже лежала без сил, как во сне или, вернее, в бреду, с ощущением бессилия во всем теле, а горячие влажные поцелуи Михаэля обжигали мне щеки. Я открыла глаза и ужаснулась. Чужое лицо склонилось надо мной. Я это лицо не узнала – в тесной близи все лица кажутся чужими. Лицо не улыбалось. Оно смотрело на меня с тревожным вниманием, даже с любопытством.

– Тебе было хорошо? – спросил этот чужой человек.

Я не ответила.

Он чуть отодвинулся от меня. Повторил:

– Хорошо тебе было?

Тяжелые шестеренки, маховики стали медленно вращаться в моей башке, как в тот день, когда Лена впервые спросила меня, хочу ли я поехать в Париж. Я сообразила: для него это был всего лишь очередной акт с незнакомой, немного взбалмошной женщиной.

Мне захотелось размозжить чем-нибудь тяжелым это незнакомое лицо. Но все-таки какая-то часть моего мозга, видимо, еще остающаяся живой и способной соображать, заметила мне, что этот человек ни в чем передо мной не виноват. Я сама ввергла его в пучину моих нереализованных страстей и удушающих комплексов. Я сказала: