Рябиновый берег - Элеонора Гильм

– Молодая да сноровистая она у тебя, – хмыкнул Афонька. – Такую в жены брать надо, а не по лавкам елозить.

– Без тебя знаю, – глупо огрызнулся Петр.

Рядом заворчал ворон, ему ответили какие-то шумливые птахи.

– Мог бы – давно Трофиму кланялся да просил обженить нас.

– Потеряешь макитру-то. Вон осенью в уши мне трещала… – Афоня поднял колпак, будто оттого слова его становились весомее. – Жених у ней есть… И после тебя возьмет, не поморщится.

Друга словно прорвало. Он говорил, что синеглазая девка стоит многого, что ради нее можно и совесть потеснить подальше. А грех – что ж, его отмолит Петр, не зря с вервицей ходит.

– Что же ты свою бабу замуж не зовешь? – не удержался Петр.

– А ей того не надобно. Шалая она, такие дела крутит… Захочет уйти – не отыщу ни в поле, ни в чаще лесной. Ежели только кулемку на нее… – Афоня невесело усмехнулся.

Разговор этот привел их в такую задумчивость, что на обратной дороге каждый маялся своим, заветным. Адам введен был в грех Евой, что лишила его чистоты помыслов и плоти. Вослед за ним всякий мужик прошел тот же путь. Да только в маете той – самый сок жизни.

* * *

Настал Великий пост. Казаки, обычно насмешливые да зубоскалистые, молились куда ретивее обычного, ели рыбу и ржаной хлеб.

Все собирались в Домниной избе, играли в зернь, хоть в пост то строжайше было запрещено, ругали царя и воеводу, срамословили – о том Нютка знала от вездесущего Богдашки. Ходили на промысел и до вогульских юртов, рыбачили. Ждали весны.

Она, проводя день за днем в острожке, с тоскою вспоминала беззаботное детство. Здесь, на краю света, оно казалась нескончаемым праздником, хоть ведомы были ей и голод, и неприязнь людская, и ссоры. С каждым утекающим днем, с каждой седмицей все острей ощущала, что прошлое уплыло, утекло от нее. Жизнь новая, странная пугала и будоражила. Что от нее ждать, неведомо.

Нютка вновь со вздохом вдела нитку в иголку, разложила на коленях кус доброго льна и принялась за работу. Еремеевна учила, что всякая девка да баба должна уметь сшить любое – и порты, и рубаху, и кафтан сотворить, ежели купить нет мочи. Под ее присмотром Нютка выкладывала золотую поросль у ворота отцовой рубахи, шила рубашонку Онисиму, сыну Голубы, – крохотную, детскую. А как на такие плечи-то широкие угадать? Вдруг не подойдет рубаха?

Вздохнула, бросила на лавку ножницы – их, видно, еще при царе Горохе смастерили, за ржавчиной ничего и не видать.

Бестолковая она, беспутная дочь богатого отца.

– Да зато веселая!

Нютка вдруг топнула ногой и закружилась в танце. Ежели бы кто сейчас увидал, сказал бы, девка посреди поста с ума сошла: пляшет, подол задирает, смеется сама с собою. Она чуяла только, как всякое человеческое существо, что нуждается в забавах, надобны ей и люди, и веселье – отторгнутая от ровесниц и семьи, она жила вовсе не так, как положено молодухе ее возраста.

Наплясавшись, тихонько попросила прощения у Богоматери и плюхнулась на лавку.

– Эх, была не была… – И подняла ножницы. Только взялась за них, как в избу забежал Богдашка и крикнул:

– Ой, Домна помирает! Помирает, Господи! – И перекрестился на иконы.

* * *

Ближнему своему прощать надобно все обиды. Лишь тогда грехи отпустит Господь, по искренней молитве да поклонам[49].

Умирает Домна – значит, надобно ей все простить да забыть… Забыть, как отправила на поругание, как чуть не сгубила, да с улыбкой, благословляючи. Все простить должна Нютка… Так, что ли?

Только рассуждать было некогда.

Она, послушная зову, бежала за Богдашкой. Пискнула, с полдороги вернулась, взяла льняные тряпицы со старых рубах да травы, даренные Оглоблей. Вдруг что материно проснется?

– А-а-а-а! – кричало что-то страшное в избе Афоньки и Домны.

Ужели так умирают?

– А-а-а-а! – надрывалось там.

– Будто с ума сошла, – буркнула Нюта.

Псы, услыхавшие тот крик, отозвались дружным воем. А в осторожке нынче их было много: обычные, дворовые, и те, коих впрягали в сани. В многоголосице, кричащей да воющей, такое слышалось, что она перекрестилась.

Порыв, по которому побежала вслед за Богдашкой, прошел. Жутко было заходить в избу – вдруг нечистая сила? Вспомнились все обиды от Домны.

– А-о-а-у, – заходилось страшилище.

– У-у-у, – поддерживали псы.

У всякого бы кровь заледенела в жилах. Только не у Богдашки – он спокойно отворил дверь в ту избу и вошел. Как было уходить да оставлять его с теми криками?

Нюта пошла вслед за ним, шепча «Отче наш», да не готова была к тому, что увидала.

* * *

– В острожке три калеки. Ты да я. Егорка Рыло в башне сидит, Волешка на цепи. Больше некому, – говорил Богдашка.

Как мальчонка десяти лет от роду может быть таким разумным да смелым? Нютка вовсе не такая – и боится, и брезгует.

– Домна худого нам не сделает.

– Так она ведь с ножом! Проткнет – и все. Богдашка, пойдем отсюда. Афоня, Петр – все вернутся да и угомонят ее. Дверь подопрем и…

– А ежели она и правда себя… того? – На лице Богдашки, по обыкновению чумазом, написано было горе.

Нюта и не нашла что ответить.

– А-и-а!

В избе крик тот звучал еще гуще. Одно желание – бежать отсюда, от крика, от кислой вони, что ударила в нос.

Ежели бы не знала, что здесь может быть лишь Домна, не признала бы ее. На столе, посреди костей да огрызков хлеба стояла молодуха. Волосы ее были растрепаны, будто у кикиморы. Глаза казались безумными, под стать крикам. На Домне не было ничего, окромя исподней рубахи.

– Срам какой, – по-бабьи сказала Нютка.

– Это еще чего, – протянул Богдашка и вздохнул.

– О-и-и! О-ни-и, – с трудом разбирали бред.

Домна заметалась на столе, чуть не свалилась с него – так и распороть себе чего ножом могла, – потом принялась показывать на стены, размахивать руками, бесноваться. Сказали бы, что вселился в бабу бес – поверила бы.

Только дело было в ином.

– Домнушка, со стола слезь да нож-то отдай.

Нютка старалась говорить тем особым, мягким, обволакивающим голосом, который мать приберегала для животных или хворых людей, для юродивого или щенка с отдавленным хвостом.

– С ней всегда так. Казаки пиво да вино хлещут – им ничего, с утра на службу. А она… – Мальчонка вздохнул.

– Домна, угомонись…

Но безумная