Наблюдай за мной (ЛП) - Тахира Мафи

Теперь моя очередь застыть, очень-очень неподвижно. История с Нексусом, возможно, не была большой проблемой, но это кажется важным. Я держу глаза на еде, возобновляя движение понемногу. Я медленно ковыряю салат, держу плечи расслабленными. Жду, пока она заполнит тишину.

«Я бы не выбрала эту жизнь, — говорит она. — Этого хотели для меня мои родители».

Да. Хорошо. Это хорошо.

*Ужасно.* Объективно *ужасно*, но хорошая информация.

Наконец-то мы куда-то продвигаемся. Уорнер будет знать, что делать с этой информацией, но я достаточно понимаю в классовом устройстве Реставрации, чтобы знать, что если родители Розабель выбрали для нее этот путь, она должна была происходить из богатой семьи. Когда родители выбирают профессию, они платят за нее и начинают детей рано. А значит, Уорнер был прав. Ее готовили к этому с детства. Розабель, вероятно, какой-то супер-высококлассный наемник. Это объяснило бы изысканное свадебное приглашение к изысканному мудаку. За исключением--

А как насчет ее сестры? Почему она была в том странном, дерьмовом коттедже? Почему ее *голодом морили*?

Погоди секунду. Где, черт возьми, ее родители?

Здесь о многом нужно подумать, но я намеренно игнорирую бомбу, чтобы не привлекать к ней внимание. «Верно, — говорю я, — так что, ты доказываешь мою точку зрения--»

«Привеееет, Розабель Без-фамилии! Розабель, Розабель, Розабель!»

Я слышу его прежде, чем вижу, поднимая взгляд как раз в тот момент, когда соседский говнюк швыряет свой поднос на наш стол.

Мой первый инстинкт — разозлиться, но когда я получше разглядываю его лицо, я понимаю, что с ним что-то не так.

Он выглядит — пьяным?

Этого не может быть. Алкоголь здесь запрещен.

«Моя прекрасная роза, я искал тебя. Я хотел тебя видеть, — говорит он, слегка заплетаясь. — Ты роза, моя розовая роза». Он плюхается на стул рядом с Розабель, затем бросается на нее так быстро, движением настолько совершенно безумным, что у меня есть только достаточно времени, чтобы выпрыгнуть из стула, прежде чем я слышу его леденящий кровь крик.

Розабель вытаскивает свою вилку из его шеи, аккуратно вытирает ее салфеткой и поднимает свое яблоко.

Говнюк хрипит кровью. Он хватается за шею, царапает рану, и я вижу, что она не просто ткнула его вилкой, она немного разорвала ему горло.

«Что мы делаем с нашими подносами?» — спрашивает она, отодвигаясь от стола. Она снова смотрит на меня тем взглядом.

Счастливый кот, сонные глаза.

Глава 30

Джеймс

— Итак, чему мы научились? — говорит Кендзи, вытаскивая из кармана солнцезащитные очки. Он раскрывает их одной рукой, балансируя в другой дорожной кружкой.

— Ничему, — говорит Уинстон, выглядя более раздраженным, чем обычно, волоча ноги по тротуару. — Мы ничему не научились.

— Это неправда, — говорит Кендзи, останавливаясь, чтобы кивнуть «доброе утро» знакомому, затем обещает заскочить позже в булочную. Он бросает взгляд на Уинстона, пока мы идем. — Мы научились, что тебе нельзя позволять знакомиться с новыми людьми самостоятельно.

— Мы это уже знали, — указываю я. — Мы знали это годами. Почему ты отпустил его прошлой ночью?

— *Отпустил* его? — Кендзи срывает очки, сразу же жалеет об этом, затем натягивает их обратно. — Мужику сто пятьдесят лет —

— Сорок один, — уныло говорит Уинстон. — Мне сорок один.

— Как я и сказал, ему тысяча лет, нос у него чуть ли не осыпается с лица, и это *моя* работа — не давать ему выходить ночью?

— Мне не нравятся люди, — говорит Уинстон. — Я знаю это о себе. Просто я забываю, что мне не нравятся люди, пока действительно не встречу людей, и тогда я вспоминаю, почему никогда ни с кем не встречаюсь. Потому что они мне не нравятся. — Он потирает глаза из-под очков, от чего они съезжают на лице.

— Боже, — стонет он. — Я слишком стар для этого. Брендан сказал мне в лицо, что я слишком стар для этого.

— Он такого не говорил.

— Он намекнул.

— Он хотел увидеть мир! — говорит Кендзи, с напускным энтузиазмом. — Он не хотел остепениться — он хотел заниматься молодежным дерьмом, найти свою внутреннюю звезду, плавать в зараженных радиацией водах жизни —

— Я умру в одиночестве, — говорит Уинстон.

Кендзи хлопает его по спине. — Да ладно, чувак. У дедушки Уинстона еще как минимум пять хороших лет в запасе, прежде чем артрит его прикончит.

— Пошел ты.

Я улыбаюсь в свою дорожную кружку. Идеальный зимний день, и мы направляемся в наше любимое место для завтрака, так что, учитывая все обстоятельства, я вполне счастлив. Здесь, в нескольких милях от океана, зимой солнце не исчезает. Оно просто становится прохладнее. Я делаю вдох и наслаждаюсь этим. Мне нравится мягкий свет, свежий ветерок. Мы раньше жили в части континента, где зима означала месяцы и месяцы уныло-серого неба и грязного снега, и я ненавидел это. Я создан для жизни у воды. У гор. На открытой местности. В детстве я притворялся воздушным змеем. Я прыгал со стульев и столов, а потом и с мусорных баков и невысоких зданий, надеясь поймать ветер.

Обычно все заканчивалось криком.

В любом случае, я уже знаю, что в следующие несколько недель я не буду часто бывать на улице, поэтому пытаюсь ценить время, проведенное под небом.

Мы движемся по тротуару, кивая знакомым лицам на ходу, Уинстон и Кендзи обмениваются колкостями. Наш район расположен прямо над подземной штаб-квартирой, поэтому, за исключением реабилитационного центра — который в паре миль — наши ежедневные поездки легки. Лифт в моей гостиной идет прямиком вниз, двадцать этажей. Мне это нравится. Мне нравится, что наша штаб-квартира — это стильные, современные объекты, но наши дома — старые. Мы живем в жилых домах эпохи до Восстановления с латанными крышами и скрипящими половицами. У нас неровные дворы. Ржавые почтовые ящики. Иногда термиты. Мы медленно делаем ремонт все эти годы, но самое главное — мы все живем рядом друг с другом. Первые дома, в которых мы жили после революции, были маленькими, отреставрированными домиками, и нам так понравился этот стиль, что мы сохранили традицию даже после переезда.

У нас не было выбора, кроме как переехать.

Стало плохо. Мы жили за счет доброты дочери Касла, Нурии, которая построила убежище для своей небольшой группы сопротивления. Она и ее жена, Сэм, позволили нам какое-то время укрыться там, но наше присутствие создавало им проблемы, подвергало опасности — и после пятой ужасающей попытки покушения на Джульетту Уорнер сдался. Он решил, что настало время наконец осуществить одну из самых больших мечт его жены: спроектировать специальный, укрепленный мини-город, построенный для наших нужд;