Опасная для Босса - Tommy Glub

— Философски. Я Андрей.

— Соня.

Он встает рядом, достает свои сигареты. Курим молча. Дым вьется между нами, серый, призрачный. Потом он начинает рассказывать — едет домой из армии, соскучился, девушка ждет. Голос у него теплый, взволнованный. Показывает фотографию — милая блондинка с веснушками, улыбается так, будто весь мир прекрасен.

— А у тебя есть кто-то? — спрашивает.

— Нет.

Это не ложь. Больше нет. Никогда не будет.

Да и не было…

Утром выхожу — пересадка. Ноги ватные, спина болит от неудобной полки. Три часа до электрички. Вокзал маленький, провинциальный, пахнет пирожками и дешевым кофе. Покупаю кофе в автомате — жидкая бурда, но горячая, обжигает язык. Сажусь на лавочку, жду. Время тянется как смола.

Рядом садится мужчина с аккордеоном. Инструмент старый, потертый. Начинает играть — что-то народное, грустное, щемящее. Мелодия течет, обволакивает. Бросаю ему сотню в футляр.

— За любовь? — спрашивает, подмигивая. У него не хватает переднего зуба.

— За отсутствие оной.

Он кивает понимающе, начинает новую мелодию — еще грустнее.

Электричка старая, сиденья продавлены. Народу мало — пара бабушек с клетчатыми сумками, мужик с удочками, студенты с рюкзаками. Еду стоя в тамбуре, смотрю, как мелькают поля подсолнухов. Желтое море под серым небом. Красиво и грустно одновременно.

Пгт встречает тишиной. Оглушающей после городской суеты. Кажется, что попала в другое измерение, где время течет медленнее. Автобус до центра — раздолбанный ПАЗик, трясет на каждой кочке, подбрасывает на ухабах. Водитель — дядя Коля, помнит меня с детства, когда я ездила в школу.

— Соня? Ты ли это? Волосы короче стали! — глаза у него добрые, с морщинками.

— Я, дядь Коль.

— Как столица? Небось замуж там выходишь?

— Учусь пока.

Слова застревают в горле.

40 глава

Знакомая улица, те же дома, те же заборы. До дома пятнадцать минут пешком. Тащу чемодан по разбитому асфальту. Колесико окончательно сломалось, волоку на себе. Ручка врезается в ладонь. Прохожие здороваются — в поселке все друг друга знают. Улыбаюсь машинально.

Наш дом — одноэтажный, с голубыми ставнями, облупившимися по краям. Палисадник с флоксами и астрами — мамина гордость. Калитка скрипит знакомо — папа все собирается смазать петли.

Бобик, наша дворняга, первым чует меня. Несется, повизгивая от радости, прыгает, пытается лизнуть в лицо. Шерсть у него теплая, пахнет псиной и домом.

— Бобик, что ты... Соня?! — мама выходит на крыльцо, вытирает руки о фартук. В руках — скалка, она что-то готовила. Мука в волосах, на щеке белый отпечаток. — Доченька!

Бросается обнимать. Пахнет от нее ванилью и тестом — печет мои любимые булочки с корицей. Не сговариваясь же.

Материнское сердце знает.

— Мам, я дома.

Слова срываются, голос дрожит. Глаза щиплет.

— Что случилось? Ты же говорила, после сессии на море поедешь? И волосы какие короткие... Господи, что с тобой?

В ее глазах тревога, страх. Материнское сердце чует беду.

— Потом, мам. Можно я просто побуду дома?

Папа выходит из гаража — в промасленной футболке, с гаечным ключом, руки в машинном масле.

— Дочь! — улыбается широко, морщинки у глаз собираются веером. — Как же ты похудела! Мать, корми ее срочно!

За обедом пытаюсь улыбаться, отвечать на вопросы. Каждое слово дается с трудом. Да, сессия прошла хорошо. Да, все нормально. Нет, парня нет. Работа? Стажировка закончилась. Ложь, ложь, ложь. Но правда слишком страшная.

Мама смотрит внимательно, изучающе, но не давит. Знает — расскажу, когда буду готова. Наливает борщ, подкладывает котлеты. Еда домашняя, вкусная, но комок в горле мешает глотать.

Вечером сижу в своей комнате. Все как было — розовые обои, письменный стол с царапинами от циркуля, книжные полки, прогибающиеся под тяжестью учебников. На стене — постеры с корейскими айдолами, стыдно, но не снимаю. Это часть меня. Той, юной. Той, которая не знала, что такое настоящая боль.

Открываю ноутбук. Экран слепит. В новостях — Никита на какой-то презентации. Новый проект, миллиардные инвестиции. Костюм сидит идеально, жесты уверенные. Рядом с ним Лина в красном платье. Держится за его руку собственнически. Победительница.

Закрываю ноутбук резко. Тошнит. Бегу в ванную, сухие спазмы выворачивают наизнанку.

Нервы дают о себе знать.

Первая неделя проходит в тумане. Дни сливаются в одну серую массу. Помогаю маме с огородом — полоть и очищать грядки. Руки в земле, под ногтями она же, спина болит, ноет, но это хорошая боль. Физическая. Она глушит душевную, как анестезия.

Папа зовет помочь с машиной — старенькая опять барахлит, чихает, не заводится с первого раза. Держу ключи, подаю инструменты, слушаю его рассказы про работу на заводе. Простые истории про простых людей. Никаких миллиардных сделок и интриг. Никаких предательств.

— Дочь, ты точно в порядке? — спрашивает он, вылезая из-под машины. На щеке масляное пятно.

— Да, пап. Просто устала от города. Побуду у вас до нового года…

Он кивает, не верит — вижу по глазам, но не лезет. Уважает мои границы.

По вечерам сидим всей семьей на веранде. Мама вяжет — спицы мелькают, нить тянется, рождается что-то теплое. Папа читает газету, шуршит страницами. Я листаю какой-то женский романчик, не вникая в смысл. Бобик лежит у ног, вздыхает во сне. Тихо. Спокойно. Но внутри — буря, ураган, цунами…

Ночами не сплю. Лежу, смотрю в потолок, считаю овечек, вспоминаю. Его руки — сильные, уверенные. Его голос — низкий, обволакивающий. Его взгляд в последний день — холодный, чужой. Достаю телефон, экран слепит в темноте, открываю фотографию. Глупо, больно, но не могу удалить. Это все, что осталось…

Плачу тихо, в подушку, чтобы родители не услышали. Подушка мокрая каждую ночь. Слезы сожаления. Самобичевания. Ненависти к себе. Я сама все разрушила. Сама. Своими руками разрушила то, что могло быть прекрасным.

Вторая неделя. Помогаю маме с консервацией — огурцы хрустящие, помидоры мясистые, варенье из абрикосов янтарное. Руки в рассоле, кожа морщится, пахнет укропом и чесноком, уксусом и специями. Банки звенят, крышки щелкают.

— Помнишь, как ты в детстве помогала? — мама улыбается, закручивая банки. Руки у нее сильные, уверенные. — Все пальцы себе порезала, пока научилась.

Помню. Мне было восемь. Было просто. Порезалась — заклеил пластырем и дальше. С разбитым сердцем сложнее. Нет пластыря для души…

В поселке узнали, что я приехала. Сарафанное радио работает быстро. Приходят подружки со школы — Ленка, Светка. Замужем обе, дети, растяжки, усталые глаза. Рассказывают про подгузники и первые зубы, про бессонные ночи и колики. Я киваю, улыбаюсь, но мысли далеко.

В его объятиях.

— А ты что, совсем без парня? — спрашивает