Кара для предателя. Наследник бога-дракона - Элис Карма

— Ваше Величество, — говорит он, осторожно делая шаг вперёд. — Я понимаю ваш гнев. Однако ярлы — это связующее звено между вами и народом. Если вы ударите по ним напрямую, то дворфы могут взбунтоваться. И тогда вы действительно можете потерять власть.

Я резко оборачиваюсь к нему. Итар замолкает, осознавая, что едва не перешёл границу дозволенного. В груди клокочет возмущение, но я позволяю ему продолжить.

— Нужно действовать хитрее, — добавляет он. — Показать им, что слухи лживы, а ваша власть по-прежнему крепка. И если уж так выйдет, что они не поверят вам, то решить эту проблему нужно скрытно, чтобы ни одна живая душа не поняла, что вы причастны к гибели кого-либо из них.

Наши взгляды встречаются, и до меня доходит, на что именно он намекает. Шаманка сказала, что Эмму и того проходимца охраняет сам Прародитель. Но едва ли бог-дракон также побеспокоился об остальных своих последователях. Я медленно выдыхаю и киваю, а после отдаю новый приказ.

— Приведите ко мне шаманку.

Триксу вводят в зал в цепях. Она держится прямо, хотя на лице её всё ещё заметны следы недавних ожогов. Она оглядывается по сторонам без страха, словно это не её привели на суд конунга, а я пришёл к ней на поклон.

— Я решил дать тебе второй шанс, — сообщаю ей снисходительно. — Если оправдаешь ожидания, то тебя переселят из камеры в гостевые покои знати и обеспечат лечение твоих ран самыми лучшими средствами в Дваргусе.

— Где мой амулет? — спрашивает она, игнорируя всё, что я сказал.

Я медленно поднимаюсь с места и достаю мешочек, который прежде был у неё на шее. Взвешиваю его в руке, ощущая сухую, сыпучую тяжесть внутри, а затем небрежно бросаю в её сторону.

— Этот? — спрашиваю с насмешкой. — И что в нём особенного? Внутри — обычная грязь.

Мешочек падает у её ног. Трикса не сразу поднимает его. Она смотрит на меня так, будто я оскорбил не только её, но и нечто куда более древнее и значимое. Во взгляде шаманки вспыхивает злость. Но, к моему удивлению, это не вызывает во мне раздражения. Напротив, мне становится даже забавно наблюдать за её яростью.

— Тебя, видно, воспитала стая диких собак! — бросает она мне в лицо. — Иначе как объяснить то, что ты не следуешь правилам, не чтишь традиций и лезешь туда, куда тебе лезть не следует.

По залу прокатывается приглушённый ропот. Советник делает шаг к шаманке и замахивается на неё, явно намереваясь оборвать этот поток дерзости. Однако Трикса не отступает и не опускает взгляда. Она продолжает говорить.

— Просто грязь? Это земля с поля брани, где десятки лет проливалась кровь гоблинов, дворфов и людей! Это земля, что вобрала в себя столько горя и страданий, что ни тебе, ни одному смертному не вынести. Но даже вобрав их в себя, эта земля не стала ядовитой, как ты. Она по-прежнему каждую весну рождает новую жизнь. Именно поэтому она так ценна!

Её слова повисают напряжением в воздухе. Я чувствую на себе взгляды присутствующих. Они ожидают моей реакции. Внутри меня борются два желания: высечь эту девку так, чтобы слезла кожа, или проигнорировать дерзость и использовать её в своих интересах. Учитывая проблемы, нависшие надо мной, я выбираю второй вариант.

— Как познавательно, — произношу я с ленивой насмешкой. — Я даже не стану наказывать тебя за твою грубость. Хотя других казнил и за меньшее. Просто бери свой амулет и иди за моим советником. Он объяснит, что надо делать.

Трикса бросает на меня один короткий и холодный взгляд, а после поднимает свой мешочек с пола. Странное чувство окутывает меня. Нечто, похожее на страх, появляется внутри. Мне в голову приходит вдруг, что меня ничто не защищает от её гнева, и надо бы быть с ней помягче.

Глава 39

В покои проникает бледный, холодный свет. Он ложится на каменные стены неровными полосами, подчёркивая серость камня. Снег за окнами уже сошёл, но земля всё ещё остаётся стылой после долгих зимних морозов. В тусклом свете Хейдрун выглядит особенно хрупкой и истощённой.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, проходя в её покои.

Она поворачивает ко мне голову и бросает на меня взгляд, что прежде заставлял забывать обо всём.

— Мне лучше, — говорит она негромко. Губы её складываются в слабую улыбку.

Я киваю, хотя и знаю, что она редко поднимается с постели. Да и выглядит она всё так же болезненно: её бледная кожа покрыта неровными пятнами, волосы, прежде сиявшие словно золото в солнечном свете, потускнели. Беременность будто вытянула из неё всё, что делало её прежней. Я сажусь на край кровати и беру её руку в свою. Её ладонь кажется необычно лёгкой и хрупкой. В сердце появляется неясная тревога, но я подавляю её, убеждая себя, что всё это временно. Что после рождения ребёнка она станет такой, как раньше.

Я кладу ладонь на её округлившийся живот, и в этот миг во мне зарождается иное чувство — горячее и пьянящее. Мысль о том, что там, под её сердцем, растёт мой наследник, наполняет меня гордостью и решимостью. Ради этого ребёнка я иду вперёд, не оглядываясь, ради него я принимаю решения, которые другие называют безрассудными или жестокими. Я говорю себе, что всё, что делаю, делаю ради будущего сына, ради того, чтобы он родился в мире, где имя его отца будет звучать с уважением.

Я глажу живот с незнакомым трепетом. Хейдрун улыбается мне. И на миг я чувствую, как мы становимся ближе. И уже не влечение тел соединяет нас, а нечто большее. Нечто куда более значимое.

— Как идут дела? — вдруг спрашивает Хейдрун, глядя на меня всё так же ласково.

— Как задумано, — отвечаю я хмурясь. — А почему ты спрашиваешь?

— До меня доходят разные вести, — она слегка мрачнеет. — Говорят, генерал Матс потерпел поражение в северо-восточном графстве, а ярлы собирают совет.

Неприятный холод пробегает по телу. Всё раздражение, которое я старательно прятал от неё, вырывается наружу.

— Это не твоего ума дело! — отвечаю я, поднимаясь на ноги. — Заботься о себе и нашем сыне. Остальное я сам решу.

Слова звучат резко, и я знаю, что раню её, но остановиться уже не могу.

— Но что же вы