Последняя Ева - Анна Берсенева

Лицо у Нади стало строже – оно всегда таким становилось, когда речь заходила о непредсказуемых желаниях и поступках ее младшей дочери.

– Но так же тоже нельзя, – возразила Ева. – Она же идет туда как на каторгу. Думаешь, долго это продлится?

Наде не очень хотелось рассуждать на эту тему, но она заметила, что Ева, наоборот, старается говорить о чем-нибудь простом, поддающемся обсуждению и рассуждению, – и втайне обрадовалась, что хоть какой-то интерес появляется в дочкиных глазах.

– Полинка талантливая у нас, – сказала Надя. – Я, конечно, не великий специалист, но все-таки по картинам ее вижу… Да и учителя говорили в художественной школе, и поступила легко. Но таким, как она, вот именно что и легко талант свой промотать! Ей рамки нужны. Как картине, – улыбнулась Надя.

– То сама говорила, Полинка лучше знает, что ей надо. – Какое-то подобие ответной улыбки мелькнуло и в Евиных глазах. – То теперь – рамки…

– Когда так, когда эдак, – пожала плечами Надя.

Когда «так», а когда наоборот «эдак», она не могла бы объяснить в общем и в целом, но в каждом случае чувствовала точно.

– Тебе, наверное, просто жалко, чтобы она Строгановку бросала. – Улыбка наконец тронула Евины губы. – Правда, мам, признайся – жалко, да?

– Ну жалко, конечно, – кивнула Надя. – У самой-то не получилось…

– А почему, мам? – спросила Ева. – Почему не получилось?

– Да как-то… Папе надо было помогать, ты маленькая, болела все время, Юрка родился…

– Странно все-таки, – недоуменно произнесла Ева. – Я, знаешь, как-то не думала раньше об этом… Ну, конечно, муж, дети. Но сколько же папе надо было помогать? Может, сначала только, а так – он ведь сам все отлично делает. А деньгами – так ты все равно ведь не работала. И неужели он против был, чтобы ты училась, или бабушки бы не помогли?

– Он не против был. – Улыбка, сопровождавшая каждую ее мысль об отце, на мгновение вспыхнула в высоких уголках Надиных глаз. – Как он мог быть против – наоборот… И бабушки всегда нам помогали. Бабушка Миля, правда, больше деньгами, но все равно… Это я сама не захотела. Если бы захотела, никто бы мне не помешал, и дети тут, конечно, ни при чем, – твердо сказала она и, заметив, что недоумение не сходит с Евиного лица, добавила: – Потому что каждый должен заниматься тем, к чему он предназначен. Папе нужно было, чтобы я каждый день с ним была, и я могла ему дать, что ему было нужно. Ему очень тяжело было, Ева, и не только физически тяжело, особенно первый год… Он не мог без меня оставаться. А художницей я все равно не родилась – так, баловство одно девическое да самомнение. Крыжовник рисовала акварелью, – усмехнулась она. – И сад еще – вид из окна… Портреты и то уже не получались: все-таки техника нужна. А Полинка еще учиться не хочет! – перевела она разговор на другое.

– Она хочет, – возразила Ева. – Но, говорит, еще не знает, чему… А почему у нас твоих рисунков дома нет?

– Да я их из Чернигова и не привозила никогда, – пожала плечами Надя. – Тоже мне, шедевры! Ты не видела разве? Ну, поедешь как-нибудь, посмотришь.

– Куда я теперь поеду? – сказала Ева. – К кому теперь?

Ехать в Чернигов действительно было теперь особенно не к кому, разве что к Надиным престарелым тетушкам. Но они перебрались из Козельца в Чернигов сравнительно недавно, Ева знала их мало. Двоюродные сестры покойного деда Паши жили теперь в той самой квартире, где прошла Надина юность и Евино раннее детство. Надя ездила к ним не часто, а Ева и вовсе не стремилась. Она не была в Чернигове уже, наверное, лет пять – со смерти бабы Поли.

– Пойду завтрак приготовлю, – сказала Надя, вставая. – Я тебе там таблетки купила, которые врач выписал. Перед едой надо принимать, всего по одной штучке в день. Или не хочешь?

– Да нет, почему, – пожала плечами Ева. – Буду принимать. Какая разница?