Не дай мне уйти - Мария Летова

Целую костяшки его пальцев. Кирилл обводит подушечкой большого контур моих губ, наблюдая.

— Как твои дела? — ласкает меня его голос.

Закрыв глаза, я вымученно смеюсь.

Будет просто отлично, если когда-нибудь я найду подходящие слова, чтобы описать ему то, что пережила за эти дни, но не сейчас… я не хочу этого сейчас.

Держась за его руку, я чувствую себя счастливой. Счастливее, чем в этот момент, я была лишь в тот день, когда родился Леон. Мое счастье невозможно сравнить ни с чем. Чувствовать его живое тепло — это как дышать…

— Я так скучала… — произношу.

— Скучала? — снова гладит пальцем мои губы.

Напряжение, которое вижу в глубине его глаз, заставляет что-то дрогнуть внутри.

Вдохнув больничный запах, говорю:

— Да. Но я знала, что ты к нам вернешься.

— Маша… — прикрыв глаза, от сглатывает слюну.

Его кадык дергается, двигаясь на жилистой шее.

Слова звучат отрывисто, когда начинает говорить:

— Я через несколько часов уезжаю. Утром у меня операция в Москве.

— Операция? — спрашиваю взволнованно. — Какая?

— Я сейчас парализован, — говорит то, что заставляет меня сглотнуть ком. — Я нижней части тела просто не чувствую…

Прокрутив его слова в голове, целую центр ладони и говорю:

— Мы с Лео соберемся к вечеру. Просто скажи, куда ехать и…

— Вы со мной не поедете, — обрывает он меня.

— Конечно, поедем…

Выражение его лица и тяжесть взгляда заставляют меня умолкнуть.

— Нет. Не поедете, — повторяет хрипло.

— Что это значит?

Помолчав, он говорит:

— Операция мне была нужна сразу, но не сложилось… я был… неоперабельный. Много времени потеряно. Теперь гарантий мало…

— Я верю, все получится, — говорю, упрямо глядя в его глаза.

— А я не могу верить в то, чего не контролирую, — сообщает.

— К чему ты все это говоришь?

— Возможно, я таким останусь навсегда.

Выдернув из его ладони руку, говорю:

— Мне плевать.

— Я не сомневаюсь, что так ты и думаешь, но это импульсивно.

— А сейчас о чем ты пытаешься сказать?

— Я ссу в утку. И возможно, буду делать это до конца жизни, — говорит с блеском в глазах. — Я уверен, это не то, что нужно в жизни тебе.

Дрожащим, полным чертовых эмоций голосом, произношу:

— Хуже, чем думать, что тебя больше нет, быть не может. Это самое страшное из всего, что случилось. Думать, что я никогда тебя не увижу. Не услышу и не почувствую!

Крылья его носа раздуваются, на скулах пляшут желваки.

— По-моему, может, — отвечает. — Хочешь менять мне утки? До конца жизни подтирать задницу?

— Если потребуется.

— Не потребуется. Этого не хочу я сам. Этого не будет. Никогда.

— Что, твою мать, ты пытаешься сказать мне все это долбаное время?! — спрашиваю свирепо. — Что боишься стать инвалидом? Мне плевать, будешь ты ходить или нет! Я люблю тебя, это значит, что ты нужен мне любым. Именно ты, а не кто-то другой. Понимаешь это или нет?!

Сжав губы в тонкую линию, он сипит:

— Я хочу как лучше. Для тебя, в первую очередь.

— В самом деле? — злюсь. — Это забота обо мне?! Или ты просто тешишь свое самолюбие? Может, в нем дело?

— Может быть, — на этот раз рычит он. — Я пытаюсь принять последствия всей этой хуйни. Для себя, для нас. И мне не легко дается тот факт, что я, может быть, навсегда останусь гребаным овощем. Мое самолюбие страдает и еще как, поверь. Я, блядь, просто в ужасе.

Его слова молотками бьют меня по голове.

На глаза наворачиваются слезы.

Я делаю короткие вдохи, чтобы унять свою злость. Чтобы стать взвешенной.

Он тоже молчит, наполняя палату звуками своего дыхания.

Я нарушаю это перемирие, как только вижу, что движения его груди снова стали размеренными.

Кирилл смотрит в потолок, когда говорю:

— Ты надел мне на палец кольцо. Ты… попросил меня стать твоей женой. Стать твоей семьей. Именно в этом предназначение семьи — быть поддержкой в любой ситуации, а не только в радости. Ты взял на себя ответственность, она что, ничего для тебя не значила?

— Все изменилось.

— Ни черта не изменилось! Я люблю тебя. Ты мне нужен. Ты нужен Леону. Ты его отец. Он каждый день спрашивает, когда ты вернешься. Что я должна ему сказать? Ты его отец, ты взял ответственность!

— Тогда можешь считать, что я оказался к ней не готов.

Меня трясет с головы до ног. И выворачивает наизнанку.

— Хочешь, чтобы я ушла? — спрашиваю с металлом в голосе.

— Это для твоего же блага. Я сообщу тебе, как прошла операция.

— И что потом? Избавишься от меня, если она пройдет неудовлетворительно? Или если неудовлетворительно пройдет следующая? А вдруг она пройдет хорошо? Что тогда, явишься на мой порог с цветами?!

— Я не заглядываю так далеко…

Словно незрелая, глупая, злая девочка, говорю в сердцах:

— Хорошо. Я уйду, но запомни… если ты… если уедешь без нас, я больше никогда не хочу тебя видеть. Ни стоящего на ногах, ни какого угодно другого! Я тебе этого не прощу. Никогда. Потому что это предательство.

В его глазах черти.

Они сверлят меня, разделывают на части, но если он хотел “расстаться друзьями”, то этого не будет!

В конце концов, он не одинок! У него есть любящая мать, прекрасный друг, кузина, которая, судя по всему, прервала свой отпуск ради того, чтобы навестить и сделать приятное. И черт знает сколько еще неравнодушных к своей судьбе людей он имеет!

Вскочив со стула, я вылетаю в коридор, где вдоль стены вышагивает Андрей. Он убирается с пути, как только видит выражение моего лица. За дверью отделения Вероника Мельник, с маленькой плюшевой игрушкой в руках, присела на корточки перед Леоном.

С моим появлением воздух словно трещит.

Брови Степы ползут вверх.

Леон протягивает ко мне руки, и я поднимаю его вверх, обрывая контакт с новоявленной бабушкой, которая торопливо спрашивает:

— Уже уходите?

— Да, — отвечаю на ходу. — Хорошего дня.

Глава 50

Маша

Они покидают город, как и было сказано — тем же днем.

Об этом я узнаю от Андрея, который обещает связаться со мной в ближайшее время, чтобы обсудить некие интересующие его вопросы, и я понимаю, что именно этот человек выбран негласным рупором между нами. Между мной и его клиентом, детали разговора с которым мучают воспоминаниями, как яд.

Он уехал, и чтобы осознать это, мне не нужно много времени.

Все слишком реальное. Слишком настоящее. Иначе мое сердце не сжималось бы в приступах боли,