Реши это - Мэри Калмз

– Послушай меня! – кричал он в трубку. – Между мной и Джеймсом Ридером никогда не может быть ничего серьезного!

– Почему бы и нет? – спросил я, потому что если это был последний наш разговор, то я хотел, чтобы он длился как можно дольше. Оказалось, что хрипловатый, сексуальный, пропитанный виски звук его голоса был очень привлекательным.

– Почему бы и нет? – повторил он, словно я сошел с ума. – Ты понимаешь, что мы оба творческие люди, а творческим людям нужен кто-то, кто будет опорой в их жизни. Нам нужна поддержка и забота, как орхидеям с Борнео.

– Как и откуда? – спросил я. – О чем ты, блядь, говоришь?

– Нам нужен постоянный уход, придурок!

– Почему ты орешь?

– Потому что ты ведешь себя нелепо.

– Я понятия не имею, о чем ты сейчас говоришь.

Он зарычал на меня.

– Я не могу заботиться о ком-то другом, я едва могу позаботиться о себе.

Наконец-то в его словах появился смысл.

– Да, это очень верно.

– То есть, – прорычал он, – я могу позаботиться о том, кого люблю, быть рядом, создать с ним дом. Я не бесполезен, но мне нужно, я хочу, чтобы у меня был кров.

– Конечно, – сказал я, потому что, конечно, он нуждался. Все в той или иной степени нуждались в нем, но Нику, которому люди, которым он доверял, причинили больше боли, чем следовало, нужен был человек, который встал бы между ним и миром.

– У меня есть дела, и мне нужен кто-то, кто будет просто быть рядом. Не делать, а быть. Тот, кто станет основой для меня и сделает мой дом домом.

Тогда меня осенило, потому что вся эта идея «быть», а не «делать», женская часть, когда ты заземляешься в моменте и обращаешь внимание на пространство вокруг себя, а мужская - делать, бегать вокруг, чтобы убедиться, что мир продолжает вращаться, была для него немного нестандартной.

– О Боже, – громко простонал я, охваченный ужасом. – Ты разговаривал с моей матерью.

– Как ты смеешь намекать на то, что...

– Послушай меня, у моей матери есть свои планы и...

– Джейми не вписывается в мою жизнь. Он не может. Точно так же, как я не могу вписаться в его. Вы оба не можете быть орлами, кто-то должен быть гнездом.

О, пожалуйста, Господи, спаси меня от ее новомодной мумбо-юмористической чуши. Я издал звук, которым не гордился, что-то среднее между хныканьем и рычанием.

– Что это был за звук?

– Это книга, знаешь ли, – сообщил я ему, стараясь не стонать в агонии. – Вся суть в том, что гнездо значит для каждого человека, и как далеко орел от него улетает, и... Господи. Мне нужно вытащить тебя оттуда.

– Нет, – сказал он мне. – Я думаю, что завихрения помогут мне с альбомом.

– Знаешь что, – сказал я вместо того, чтобы закричать, потому что теперь мне предстояло причинить ему боль своими новостями, а потом разбираться с последствиями того, что он разбил сердце моей матери, когда решил уехать, не дав ей шанса воспитать его. – Увидимся завтра, ребята, но я собираюсь остановиться в одном из этих мотелей и...

– Нет, – его тон был ровным и жестким, и он произнес это слово непримиримо, как будто у него было право голоса.

Я рассмеялся. Громко.

– Лок, – пробормотал он, и я почувствовал себя усталым и не в себе, уязвимым, хотя обычно не был таким. – Пожалуйста, просто вернись домой.

– Но ты захочешь все узнать, а я... – мой голос надломился, потому что был всплеск адреналина, который теперь исчез, и я был просто вымотан. – Просто я приду домой, как...

– Ты не можешь убежать, – успокаивал он меня. – Это я и твоя мама, детка. Ты должен вернуться домой к нам.

Потребовалась секунда, чтобы осмыслить его слова.

– Ты что, совсем спятил?

– Лок, – сказал он, его голос был глубоким и знойным, обещающим сладость. – Возвращайся домой.

– Я не хочу.

– Мне нужно тебя увидеть, так что возвращайся домой.

– Отлично, – прорычал я и повесил трубку, пытаясь понять, что же я хотел сказать.

****

Припарковав машину перед домом, я посидел в ней несколько минут, прежде чем наконец заглушил ее и вышел. Входная дверь была закрыта, но так как она была стеклянной, я мог видеть собак, выстроившихся в ряд в ожидании, чтобы поприветствовать меня.

Когда я вышел и подошел к входной двери, как только я ее открыл, они вышли, окружили меня, а затем последовали за мной обратно в дом. Я не спеша погладил их всех, потом потоптался в проеме между дверью и гостиной, прежде чем наконец сделал глубокий вдох и вошел.

Ник сидел на обтянутом рогожей диване, и я удивился, увидев его с гитарой и блокнотом перед собой на огромном журнальном столике, который когда-то был сундуком надежд моей прабабушки. Моя мама сидела, подогнув под себя ноги, на огромном кресле, обтянутом шёлковой шалью цвета жжёного апельсина, и смотрела на меня, когда я вошёл.

– Ты выглядишь измученным, – негромко заметила она, поднимая чайник, стоявший на ее конце кофейного столика. – Могу я налить тебе немного улуна?

Я кивнул, прочистил горло и посмотрел на Ника.

– Эта гитара старше тебя.

Он положил руку на изгиб инструмента, встретившись с моим взглядом.

– Да, я знаю, но это Gibson, так что она все еще в отличной форме. Как только я ее настроил, у нее появился прекрасный звук.

– Удивительно, что ты можешь делать это на слух, – прокомментировал я, подойдя к маме и забрав у нее кружку.

Он пожал плечами.

– Ну, знаешь ли, – поддразнил он, улыбаясь мне. – Музыкант и все такое, – я бросил на него взгляд, и он поднял руку в защиту. – Извини, извини, это было по-дурацки.

Я хотел пойти по легкому пути и сесть на другой конец