Репетитор для оторвы - Юлия Оайдер

Я ехала позлорадствовать и поиздеваться. Ложь! Я ехала, чтобы банально увидеть его.

Мне не нравится, что он меня трогает. Ложь! Нравится до дрожи.

И он мне тоже нравится!

Разворачиваюсь, чтобы уйти прочь, спрятать вырвавшиеся, бьющие словно гейзер эмоции, но Оленьевич ловит меня в объятия. Он тянет меня к себе, ухватив за талию, словно просто хочет утешить, и я поддаюсь.

– Ненавижу тебя, – скулю я, не в силах сказать то, что чувствую на самом деле. – Ненавижу больше всех на свете!

– Я тебя тоже, – отвечает он, сжимая меня в объятиях. – Больше всех на свете.

Райский мягко прижимает меня к груди, неровно дышит, словно вот-вот у него случится новый приступ астмы. Обнимаю его, не переставая громко рыдать, потому что нет сил больше терпеть весь этот пожар внутри. Я теряю счет времени и постепенно успокаиваюсь, пригревшись в заботливых руках Оленьевича.

– На хрен физику и меня, успокойся, – тихо произносит он. – Все будет так, как ты хочешь.

Чуть отстраняюсь и поднимаю голову, глядя ему в глаза. Он действительно решил, что я всерьез?

– Физику на хрен, – говорю и не узнаю свой голос, – а ты останься.

Читаю немой вопрос в его голубых глазах, дарящих мне вселенское умиротворение, и, ведомая нелепым внутренним порывом, приподнимаюсь на носках и целую Райского в губы. Он словно ждал этого, надеялся и предвкушал, потому как он обхватывает мое лицо похолодевшими ладонями и целует в ответ с куда большей уверенностью, чем это сделала я.

Это какое-то сумасшествие! Меня накрывает от этого поцелуя похлеще, чем от алкоголя когда-то! Голова кружится сильнее, чем во время прыжка на арене, и весь мир превращается просто в цветной калейдоскоп.

Райский прижимает меня к себе так сильно, словно хочет, чтобы мы слились воедино. Я с ужасом осознаю, что мне нравится прикосновение его рук и ничуть не меньше нравится тепло губ, с нежностью крадущих у меня каждый новый вздох.

Как я могла столько времени заставлять себя его ненавидеть?

Я так давно не теряла голову… С момента расставания с Яриком точно, потому что старалась контролировать эмоции, не влюбляться, не проявлять излишней симпатии. Но контролю пришел конец, я окончательно расплавилась на мужских губах.

Не могу оторваться от поцелуя, и не я одна. Райский разворачивается и тянет меня к столу. Сначала пытается сесть вместе со мной на стул, но случайно толкает спинку, и стул падает, затем он попросту спихивает кружки и несчастный торт в сторону, совершенно не глядя. Звенит посуда, что-то валится на пол, но лично мне все равно.

Оленьевич сажает меня прямо на стол, мы не можем остановиться, терзая губы друг друга, кухню заполняют лишь звуки наших шумных дыханий и влажных поцелуев.

Я окрылена вырвавшимися на волю чувствами, и мне так легко на душе, что хочется за что-то ухватиться, чтобы не взмыть высоко в небо. Поэтому обнимаю репетитора за шею и сжимаю в руках воротник его рубашки. Теряю счет времени, сколько уже прошло: минута, десять, двадцать или уже целый час?

– Мия, дай секунду, – вдруг, оторвавшись от моих губ, шепчет Оленьевич.

Пытается дышать ровно, успокоиться, но сейчас это почти невозможно, даже для меня. Он смотрит мне в глаза затуманенным взглядом, совершая судорожные вдохи, как тогда у гримерной, после столкновения с Яриком.

– Астма?

– Немного… Перенервничал…

– Только не умирай, – тихо произношу я и пытаюсь улыбнуться.

Касаюсь ладонью его колючей небритой щеки – так приятно. Хочется трогать его, вдыхать запах, прижиматься… Хочется делать все то, что я себе так давно запретила.

– Не худший вариант конца, – наконец, чуть отдышавшись, отвечает он.

Проводит рукой по моим волосам, и я смотрю ему в глаза. Голубые-голубые, идеального оттенка, словно тихая гавань для меня.

– Я даже не смел подумать, что этот день так завершится, – говорит Оленьевич.

– А он уже завершился?

– Надеюсь, что еще нет, – говорит он и, опустив голову, смотрит куда-то на пол. – У меня есть хорошая и плохая новость… Плохая: «Наполеону» конец, как бы двусмысленно это ни звучало.

Поворачиваю голову и тоже смотрю на пол, где лежит несчастный торт, свалившийся со стола. А рядом с ним сидит довольный Одуванчик, чьи усы вымазаны кремом.

– А хорошая новость какая? – поворачиваюсь к Оленьевичу снова.

– Кот, как и ты, кажется, любит «Наполеон», – усмехается он.

– Тут такое дело, – облизываю губы я, – я ненавижу этот торт ничуть не меньше тебя. Я сказала, что он мне нравится, только чтобы тебя позлить…

– Я не удивлен, – хмыкает он и, не дав мне даже секунды на раздумья, целует.

И снова все погружается в туман. Есть лишь я и он, есть наша страсть и ненасытность. Как мы переместились в гостиную, я не помню, зато помню каждый подаренный поцелуй.

– Что мы с тобой теперь будем делать? – спрашиваю я.

– Сегодня или вообще? – шепчет он, проводя носом по моей шее.

Мы с Райским уже на диване в гостиной. Губы горят, но эмоции по-прежнему опьяняют. Я лежу на нем, прижавшись спиной к его груди и положив голову на плечо, мы держимся за руки, переплетая пальцы так, словно давным-давно не чужие друг другу.

– Вообще…

– Не знаю. Надо подумать, – Оленьевич смеется, – а я не могу.

– Я тоже, – не могу сдержать смеха.

– Подумаем об этом завтра? – Оленьевич поглаживает мою руку большим пальцем.

– Давай, – киваю я и прижимаюсь к нему сильнее. – Ой, блин! – дергаюсь и поворачиваюсь лицом. – Завтра же премьера!

– Я знаю, я обязательно приду поддержать вас с Тасей, – улыбается он.

Оленьевич… Как его теперь называть после того, что между нами произошло? Слава, что ли? Ну хорошо, пусть будет Слава, я привыкну!

Хочу задать ему этот вопрос, но в коридоре начинает звонить мой телефон.

– Мама, – вздыхаю я.

Выглядываю в сторону окна – еще не стемнело, уже хорошо.

– Я тебя отвезу, можешь сказать ей, что случайно встретила меня, чтобы она не волновалась, – говорит он.

– Не хочу домой, – зажмуриваюсь и снова кладу голову ему на плечо. – Кажется, что если сейчас все закончится, то завтра все снова пойдет так, как раньше… А мне уже не хочется так, как раньше!

– Как раньше уже не будет, Мия, – шепчет мне на ухо Слава.

Глава 31. Премьера

– Мия, у тебя все нормально? – спрашивает мама, остановившись в дверном проеме ванной, где стою уже минут пятнадцать я и мою руки, улыбаясь во весь рот.

Все ли у меня нормально? Черт знает, состояние какое-то ненормальное.

Но объяснять это маме я не стану. Наш маленький секрет