Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь

Или когда в шестнадцать с одноклассником Гарегином под руку шла из школы домой. Просто разговаривали, смеялись над чем-то. А мать увидела из окна, встретила на пороге с кухонной скалкой в руках.

Била по рукам, по плечам, приговаривая: «Позоришь семью, бесстыжая! На виду у всех с мальчишками якшаешься! Думаешь, мы тебя для непотребства растим?» А после заперла в комнате на три дня, только хлеб с водой давала. И все твердила через дверь: «Размышляй над поведением своим греховным!»

А еще раньше, лет в двенадцать, подруга научила меня косы в хвостик завязывать — модно тогда было. Пришла домой довольная, а мать как увидела — схватила за волосы и давай таскать по комнате: «Как смеешь традиции нарушать? Коса — гордость армянской девушки, а ты ее уродуешь!» Потом заставила два часа на коленях перед иконами стоять, молитвы читать о прощении грехов…

И все они приговаривали мне: «Главное — муж, семья, ты для них живешь, не для себя! Главное, чтобы другие видели, какая у тебя семья крепкая! Хотя ты, дура, и семью сохранить не сможешь, ведь ни на что не годная…»

Сколько раз они мне это повторили, еще когда девочкой была… Как заведенные, каждый день одно и то же.

Мать с утра начинала: «Запомни, Мариам, — женщина без мужа, как дерево без корней. Высохнет и сгниет. А с плохим мужем — как больное дерево, но все же дерево».

Отец добавлял: «Семья — лицо рода. Разведешься — весь род опозоришь. Лучше уж терпи, молчи и страдай, но семью держи».

И даже когда за Артура меня отдали, каждые выходные говорили, что ничего у меня не получится. Приходила к ним в гости с маленькими сыновьями, а они: «Смотри, не расслабляйся! Мужики все одинаковые — изменят, бросят при первой возможности. Ты должна носом гвозди заколачивать, но семью сохранить, иначе позору не оберешься».

И я слушала, слушала, старалась делать, как велели.

Старалась быть хорошей!

Для родителей, для мужа, для своих детей…

Для родителей так и осталась плохая, ведь никогда не дотягивала до их стандартов. Армянская девочка должна быть, как икона — непорочная, безропотная, хозяйственная до фанатизма. Дом должен блестеть так, чтобы можно было с пола есть. Муж должен быть сыт, обихожен и доволен всегда. Дети — воспитанные, тихие, послушные. И все это при том, что сама должна выглядеть, как с обложки журнала, но при этом скромно, не вызывающе.

А как такой стать, когда у тебя трое мальчишек, дом большой, муж требовательный? Когда спишь по три-четыре часа в сутки, руки в мозолях, спина болит от бесконечной уборки?

Это на старости лет слуги появились, а в молодости никого не было, все я сама.

Лишь на людях родители улыбались, по головке гладили: «Наша Мариам — золотце, хозяюшка!» А дома смотрели волком, всегда находили, к чему придраться.

Для мужа и подавно негодная жена.

Сколько раз он меня на любовниц менял — не счесть. То секретаршу молоденькую заведет, то соседку нашу приметит. А я всеми силами старалась сохранить семью…

Потому что страшно остаться одной. Потому что позор… Потому что родители в могиле перевернутся. Потому что дети без отца — сироты называются.

Слушалась его, подчинялась, глаза закрывала на измены. Ужины готовила, рубашки гладила, в постели все терпела, что он требовал. Молчала, когда он пьяный приходил и на детей орал. Улыбалась гостям после того, как он меня на кухне втихушку от всех унижал.

А толку от моих стараний? Как не любил всю жизнь, относился, как к грязи, так и относится. Даже хуже стало с годами — совсем презирать начал. На людях улыбается, а в глазах лед.

А дети…

Старшему и младшему все равно на меня. Выросли холодными, равнодушными, как отец. Только деньги от меня нужны да чтобы их жен развлекала.

А средний… Мой Арнак… Мое солнышко, мое сердечко…

Потеряла я его! По дурости своей потеряла!

В детстве отстояла моего Арнака, не дала лупить, не дала мозги промывать. Помню, как Артур хотел его в военное училище отправить в десять лет — «характер закалять». А я встала на колени, умоляла: «Не отдавай ребенка! Мал еще, дома пусть растет!» Три дня на коленях простояла, пока он не сдался.

Или когда Арнак в школе учительнице нагрубил — она одноклассника его обижала. Первоклашка был еще тогда, несмышленый, но смелый. Артур узнал, пришел домой с ремнем: «Смеет старшим перечить!» А я собой сына закрыла: «Убей сначала меня!» И отстояла тогда.

А сейчас потеряла…

В висках стучит, как молотом по наковальне. Во рту пересохло, язык к небу прилип. Хочется пить, но подняться нет сил. И пахнет от меня уже нехорошо — когда последний раз мылась, не помню. Самой от себя противно, превратилась в старую, никому не нужную бабу почти под сто килограммов весом.

— Слушай меня, Мариам! — в уши врезается рык мужа. — Как смеешь не слушать? Сидишь тут со стеклянными глазами.

Только сейчас понимаю — он передо мной стоит. Высокий, грузный, в черном костюме. Пахнет от него одеколоном и мылом. И еще чем-то противным — злобой пахнет, ненавистью.

Что-то хочет от моей оболочки, от которой собралась отлетать душа.

Что ему надо?

Пытаюсь вслушаться.

Лучше бы не пыталась вовсе…

— Внимай каждому слову моему, — вещает повелитель, и голос его гудит, как колокол похоронный. — Ты Арнаку позвонишь. Плакать будешь, каяться. Фото из больницы пришлешь, как ты там лежишь с инфарктом бедная-несчастная. Не бойся, прокатит. Первый раз прокатило, и сейчас прокатит. Моли его домой вернуться, последнюю волю твою услышать… А пока его не будет, мои люди с Ритой справятся. Чтобы не топтала больше землю бренную…

До меня не сразу доходит истинный смысл слов Артура. Слова плывут, как в тумане, смысл ускользает…

Он покушение задумал.

Или показалось мне?

А Артур продолжает с воодушевлением, и глаза его горят нехорошим огнем:

— План пока сыроват, надо пару дней на подготовку. Но есть у меня нужный человек, умеет подстраивать несчастные случаи. Автомобильная авария, например. Тем более что с ней уже случалась одна, невезучая баба эта Рита. Мало ли что может произойти…

Нет, ничего-то мне не показалось, он Риту собрался угробить.

Кровь в жилах стынет. Сердце колотится так, что вот-вот из груди выскочит.

— Что ж ты, ирод окаянный, задумал сделать? — срывается с моих губ крик отчаяния. — Мать своей единственной внучки со