Юность под залог - Анна Богданова

– Стой! Это куда ты собралась?! Натаха! Натаха! – надрывалась Зинаида Матвеевна, – Арин! Ну пусти ты меня, бога ради!

– Мое! – зарычала Арина и в доказательство сказанного укусила бабку за руку.

– Да что ж ты творишь! – Пока Гаврилова вразумляла любимую внучку, Натаха, обозвав их обеих «дурами», открыла дверь и была такова. – Аринка! Пусти меня! Она ж уйдет! Что Геня-то скажет! – чуть не плакала Зинаида Матвеевна. И тут вся она как-то обмякла, приятное тепло разлилось по телу, слезы умиления вдруг ни с того ни с сего навернулись на глаза. – Ах ты, детонька моя! – хлюпала Гаврилова, обнимая свободной рукой разъяренную «детоньку». – Твоя бабушка! Да? Твоя? Никому ее не отдашь? Правда?

– Мое! – отрезала Арина, не отпуская бабкину руку.

– Вот и правильно, вот и правильно! Раз уж что взяла, никому не отдавай! Коли попало в твои ручонки, то и твое! Крепко держи! Ути, мое золотко! – лепетала она, крепко, с упоением целуя Арину в пухлую щеку. Гаврилова впервые ощутила, что любима внучкой, что недаром потратила она пять лет на ее воспитание. – Любишь бабушку-то? Да? – спросила она, сахарно улыбаясь.

– Не-а! – мотнула головой Ариша.

– Как же так? А чо ж держишь меня? Не пускаешь? – удивилась Гаврилова.

– Потому что мое!! – набычившись, проговорило «золотко».

– Значит, любишь! – с облегчением вздохнула бабка. – Как, Ариш, свово-то не любить? Как не ценить-то? Правда?

В тот день повезло всем. И Гене, и Наталье – слишком уж самостоятельной для своего возраста, и ее матери Ирине Стекловой, но в первую очередь, конечно, Зинаиде Матвеевне. Чем мог бы закончиться уход ребенка из дома? Не исключено, что трагедией...

Пока бабка с любимой внучкой выясняли отношения, сидя на полу в узком коридоре, Наташа спустилась на первый этаж, вышла на улицу и отправилась искать своего папу («хорошего дурака»). Она торопливо перебирала ножками, пытаясь уйти от дома как можно дальше и быстрее, поскольку знала, что бабка наверняка хватится ее и побежит разыскивать. План Натальи был таков: сесть на троллейбус – тот самый, на котором они с отцом ехали сюда, – потом спуститься в метро и доехать до остановки «Пушкинская». Там пройти по платформе мимо большущего зеркала и спросить у тетки в синем форменном костюме, где папа. Наташа знала, где работал отец, – она несколько раз бывала у него.

Но план ее был нарушен, так как у соседнего дома стоял ее родитель и о чем-то очень эмоционально разговаривал с мужиком в вишневом шлеме. Наталье крупно повезло, что папаша остановился поболтать с шурином о том о сем и тем самым спас ситуацию.

– Наташка?! Ты, что ли? – прищурившись, окликнул ее Геня. Из-за лихо намотанного шарфа, криво надетой шапки, перекошенного пальто, расшнурованных сапог Кошелев не сразу узнал родную дочь. – Ты что это тут делаешь? Почему ты одна? А бабушка где?

– На полу сидят! Две дур-р-ры! – отчеканила она.

– Как на полу? А ты почему одна на улицу вышла?

– Тебя искать.

– Ты мое сокровище! – растаял Кошелев и, схватив дочь, помчался домой. Влетев в квартиру, он действительно увидел мать с племянницей, сидящих на полу. Зинаида Матвеевна утирала слезы подолом, Арина ковыряла указательным пальцем в носу. – Мать! Ты чо паскудишь-то, в натуре? – заорал он вне себя от ярости, перейдя на почти забытый блатной жаргон.

– Генечка! А что такое? Что случилось? – Зинаида Матвеевна смотрела на сына невинными глазами, часто моргая в знак крайнего удивления.

– Что случилось, что случилось! Чо ты тюльку-то косяком гонишь?! Тебе вообще до лампочки, что ребенок один по улице расхаживает? Хоть бы валторну, в натуре, подняла!

– Генечка! Так немолода уж я! Не могу ж я разорваться на две половинки! Не в силах я... – Гаврилова еще долго объясняла, что конкретно ей уже не позволяет ее возраст, но Кошелев, громко хлопнув дверью, ушел вон с дочерью на руках и смертельной обидой на мать. – Ой! И все всем не так! Никому не угодишь! У всех характеры! Тоже еще девочку нашли! – выпустила пар Зинаида Матвеевна и, коверкая слова, уже совершенно другим тоном спросила внучку: – Солныско мое! Хотесь молечка?

– Хочу! – твердо ответило «солныско» и отпустило наконец бабкину руку.

Как ни странно, любовь Гавриловой к Арине после этого довольно неприятного инцидента только еще больше возросла, стала даже какой-то болезненной. Теперь бабка ходила за ней по пятам и в прямом смысле слова сдувала с Ариши пылинки.

* * *

Снова наступила весна.

Арине стукнуло шесть лет.

Зинаида Матвеевна жила только ею и редкими встречами с бывшим мужем.

У Авроры жизнь шла полным ходом – прежние поклонники, так и не добившись ее расположения, исчезали сами собой, появлялись новые – сходили по ней с ума, признавались в любви, помимо руки и сердца предлагали дачи в Барвихе, «Волги» с личным водителем и полное содержание. Наша героиня лишь смеялась, отшучивалась, откручивалась всеми возможными и невозможными способами, но в сети не попалась еще ни разу – ни разу она не изменила своему любимому супругу, не смогла она, несмотря на великие соблазны, переступить эту порочную черту. Тут надо отметить, что из давних ее воздыхателей остался лишь один Гарик, с которым она продолжала общаться, поскольку общение это имело исключительно дружеский характер.

Геня жениться на матери своего ребенка не собирался – ему по душе была некая неопределенность и, если можно так выразиться, состояние подвешенности.

Юрий стал пить еще больше. Все чаще он не приходил домой ночевать. И все сильнее, яростнее, с каким-то неистовством ревновал он ни в чем не повинную жену свою. Он практически утвердился в бредовой мысли, что Арина не его дочь, а мароновское отродье (как он сам говорил). Доходило до полного абсурда, до неописуемой глупости. К примеру, когда по телевизору показывали известного и любимого всей страной эстрадного певца, прежде чем переключиться на другую программу, Юрик обхаркивал весь экран. Плакат с изображением и автографом, подаренный Авроре Мароновым в знак глубочайшего уважения, Метелкин повесил на дверь в туалете и три дня кряду забавлялся тем, что подрисовывал знаменитому актеру то усы, то бороду, то рога. На четвертый день, пребывая в состоянии чрезвычайного раздражения и гнева, дойдя почти до аффективного состояния, Юрий выколол певцу глаза отверткой и, сорвав плакат, не менее получаса очень эмоционально топтал его ногами в грязных ботинках, приговаривая:

– Гад! Подонок! Я т-те покажу, как чужих жен отбивать! Мерзотень!

Он продолжал мотаться на работу к жене, надеясь застать ее с одним из воздыхателей. Он появлялся так же неожиданно, как и прежде, только злился по любому поводу все более безудержно и ожесточенно. Так что терпения у Авроры оставалось в запасе все меньше и меньше, а любовь к супругу таяла и таяла, как снежный сугроб под теплыми лучами солнца. Последнее время наша героиня жила вспышками этой самой любви, когда после очередного бурного скандала Юрик говорил ей, целуя ушко: