Тебе больно? - Х. Д. Карлтон

Несмотря на то, каким жестоким я могу быть, она так легко для меня раскрывается. Как будто она была создана специально для меня.

Сеньора Катерина говорила мне, что все мы — творения Бога, но я никогда не верил в это дерьмо. Но если бы это было правдой, то на хуй его за то, что он сделал ее бичом моего проклятого существования.

И на хуй его за то, что он сделал ее единственной, кого я хочу больше всего.

Это был тот кошмар, на который ты надеялся?

Нет, было хуже.

И так оно и было. Как будто я нацарапал все свое сопротивление угольным шариком в глубине бумаги, а она взяла гребаный ластик, пока не осталось ничего, кроме блеклых остатков того, как я ее ненавидел.

— Мне жаль. И, возможно, тебе тоже. Не поэтому ли ты сказал Сильвестру больше не трогать меня? — настаивает она. — Потому что ты больше не хочешь, чтобы мужчины причиняли мне боль?

Я пожимаю плечами.

— Если он это сделает, я просто сделаю то, что обещал.

От мысли о том, что я вырежу свое имя на ее нежной коже, мой член становится все толще. Она не дает мне сожалеть, когда причинять ей боль так чертовски пьяняще.

Она подходит и встает передо мной, ее более низкий рост заставляет меня смотреть вниз. Ее лицо искажено в гримасе, и она смотрит на меня. Как мило.

— Это уничтожает цель не причинять мне боль.

— Я никогда не говорил, что не хочу причинить тебе боль.

— Ты не будешь вырезать свое имя на моей коже, урод.

Я вскидываю бровь.

— Наблюдай, bella ladra — прекрасная воровка.

Она рычит.

— Тебе нравится трахать меня, когда ты делаешь мне больно, Энцо. И ты сказал, что не будешь, если я не буду умолять, чего я никогда не сделаю.

— Ты такая же ненадежная, как и я, когда дело доходит до траха, и прошлая ночь была ярким тому подтверждением. Это может стать для тебя сюрпризом, детка, но я все равно не верю ни одному твоему слову.

Опустив руки, я бросаю последний взгляд на темнеющий океан, волны которого становятся все более свирепыми по мере приближения шторма. Даже те, что лижут наши ноги, становятся все злее. Затем я поворачиваюсь и направляюсь к маяку, предвкушая еще одну ночь, проведенную в темной комнате, где нет ничего, кроме моих собственных мыслей и девушки, от которой я хочу убежать, но не могу. Даже когда ее нет рядом.

— Знаешь, не все, что я говорю — ложь, — говорит она, спотыкаясь о камень, когда бежит за мной. Я качаю головой в неверии, что у нее нет сколов на передних зубах или кривого носа, учитывая, как часто она спотыкается. Она почти разбила себе лицо столько же раз, сколько Сильвестр хрипит каждый раз, когда двигает мускулами.

— И откуда мне это знать? — отвечаю я. — Ты солгала обо всей своей личности.

— Я солгала о своем имени, Энцо. А не о том, кто я как личность.

Гнев, постоянно кипящий под поверхностью, снова бурлит, как кастрюля с водой, оставленная на конфорке слишком долго. Во второй раз я поворачиваюсь и смотрю ей в лицо. Это застает ее врасплох, в результате чего она отшатывается назад и снова чуть не падает на задницу.

Голубые глаза расширились, она в шоке смотрит на меня, а я выплевываю:

— Ну вот, опять ты врешь. Ты солгала о том, кто ты есть как личность, Сойер. Ты лгала. Потому что девушка, которую я забрал домой, была не тем же человеком, что и та, которая украла у меня жизнь. Мне все равно, кем ты себя называешь, потому что я это вижу. Vuoi sapere cosa vedo — Хочешь знать, что я вижу? Я вижу лишь лживую воровку, которая заботится только о себе.

Ее глаза наполняются слезами на полпути моей речи, и, черт возьми, если это не заставляет меня хотеть и ударить ее, и взять назад все, что я сказал. Она так меня закрутила, что я не могу разобраться в себе.

Как так получается, что я хочу причинить ей боль и в то же время защищаю ее от самого себя?

Она выглядит такой чертовски грустной, но часть меня все еще убеждена, что это фасад. Красивый, маленький костюмчик, в который она наряжается, чтобы заставить людей сочувствовать ей.

Рыча, я отворачиваюсь, но она хватает меня за руку и останавливает. Я не совсем уверен, что она видит, когда я оглядываюсь на нее, но этого достаточно, чтобы она отпустила меня, как будто держалась за раскаленную кочергу.

— Я не хотела его украсть, Энцо, — настаивает она. — У меня... у меня не было выбора, понимаешь?

Ветер набирает силу, завывая, он рвет ее волосы и нашу одежду, настолько сильный, что я напрягаю позвоночник.

— У тебя всегда есть выбор. Ты могла бы сделать что-нибудь еще в своей жизни, кроме как воровать у людей.

— Я не могла! — кричит она, ее голос трещит. Она дрожит, но я не могу понять, от наплыва эмоций, бурлящих внутри нее, или из-за усиливающегося ветра. Слезы льются по ее щекам, она смотрит на меня печальными глазами.

И в этот момент я ненавижу ее еще больше. Потому что, чем дольше я смотрю на нее, тем труднее, черт возьми, дышать. Меня бесит, что она имеет такой контроль надо мной, что у нее столько власти, что она может высасывать кислород из моего тела, как будто это ее власть.

— Почему, Сойер? — кричу я в ответ, выбрасывая руки, активно борясь с сильным ветром. Нам нужно попасть внутрь, но мне нужно знать, почему она сделала что-то настолько ужасное.

Ее нижняя губа дрожит, и она отводит взгляд.

Я опускаю руки, выпрямляя позвоночник, ее ответ написан на этом обманчиво красивом лице.

— Ты мне не скажешь, — заключаю я.

Она качает головой, несколько слезинок проливаются. Ее рот открывается и закрывается, борясь за слова.

Но я уже потерял интерес.

На этот раз, когда я отворачиваюсь, она не останавливает меня. К тому времени, как мы заходим в маяк, тишина по сравнению с внешней становится почти оглушительной. Сильвестр ставит на стол три стакана с виски. В