Сделка с вампиром - Жасмин Уолт

— Ну, это было пугающе, — заметил Воробей.

Я обернулась. Все смотрели на меня, и на их лицах застыл целый калейдоскоп выражений — от восхищения до раздражения и лёгкой настороженности.

— Так ты собираешься сделать с императором Владом через пару недель?

— Боги, надеюсь, что да, — с явным удовольствием сказала Элиза.

Люциус хмыкнул, когда ослепительное сияние вокруг меня начало угасать.

— Хорошо, что твои тени нас прикрыли, — заметил он, когда ленты тьмы скользнули по камню и вновь свернулись у моих ног. — Иначе нас всех бы испепелило этим взрывом.

Я побледнела и резко перевела взгляд на Максимиллиана.

— Всё было настолько плохо?

— Это было… мощно, — признал он, слегка кивнув. — Но именно таким я и надеялся это увидеть. Ты была великолепна, Китана.

В его глазах светилась гордость, и тёплый румянец разлился по моему телу от его слов.

Но ощущение мягкого, пушистого тела у лодыжки отвлекло меня. Я опустила взгляд — между моими ногами кралась Джинкс, ловя лапами тёмные щупальца теней.

Я рассмеялась и подхватила её на руки.

— Соскучилась по своим маленьким друзьям? — проворковала я, уткнувшись лицом в её мордочку.

— Эта кошка такая странная, — покачала головой Найра.

— Я до сих пор не понимаю, почему ты её терпеть не можешь, а Люциус обожает, — сказал Воробей, скрестив ноги в щиколотках и опираясь на одну из статуй. — Вы же оба фераи. Разве вы не должны любить животных?

— Я не ненавижу её, — холодно ответила Найра, прищурившись на Воробья. — Просто я не любительница кошек. И мне не нравится, как она появляется и исчезает из ниоткуда, словно призрак. Однажды я сидела в кабинете, работала с отчётами — и она материализовалась прямо поверх финансового доклада. Разлила чернила и испортила целый день работы.

Она бросила на Джинкс укоризненный взгляд. Та лишь лениво дёрнула хвостом, вывернулась из моих рук и важно направилась к Люциусу.

— Кошки — существа хаотичные, — сказала я, когда Люциус слегка наклонился, позволяя ей вскарабкаться на его массивные плечи. — Они лучше реагируют на людей со стабильной энергией.

Найра скрестила руки на груди.

— Ты хочешь сказать, что я дестабилизирую всё вокруг? — потребовала она.

— Не говори глупостей, — перебила Элиза прежде, чем я успела ответить. — Ты, наоборот, привносишь сюда порядок. Но временами ты чересчур жёсткая, Най. Люциус может быть ворчливым старым засранцем, но он надёжен, он заземляет. И пусть сложен он как гора, он умеет уступать, когда это действительно важно.

Она ухмыльнулась мне, а Люциус приподнял бровь, явно удивлённый столь внезапным психологическим разбором от Элизы.

— Вот почему ты отдала ему камень стихии земли.

— Кстати об этом, — сказал Воробей, подбрасывая в воздух свой кусочек аквамарина и ловя его. — Нам ведь можно их оставить? Признаюсь, за то короткое время, что мы вместе, я к нему слегка привязался.

— Конечно можно, — ответила я. Камни уже были заряжены — они принесут немного удачи и защиты, а может, даже слегка усилят их интуицию. — Более того, вам всем стоит их оставить. Считайте это моим подарком.

— Мило, — сказала Элиза. Она подняла свой сердолик к лунному свету, поворачивая его то так, то этак. — Думаю, из него выйдет потрясающий браслет.

— Ты собираешься сделать из него украшение? — в голосе Найры прозвучал интерес. Она разглядывала вручённый ей прозрачный кварц с задумчивым выражением в глазах. — Думаешь, сможешь сделать из этого ожерелье?

— Конечно. — Элиза игриво повела бровями, глядя на Люциуса и Воробья. — Мальчики, вам тоже украшения?

Люциус закатил глаза, Воробей рассмеялся, но я заметила, как Люциус всё же сунул моховой агат в карман.

Я обернулась и увидела, как Максимиллиан едва заметно улыбается, наблюдая за ними. И вдруг я поняла, что становлюсь свидетелем редкого мгновения — все пятеро вместе, расслабленные, без привычной настороженности, смеющиеся и подшучивающие друг над другом так, как, по моему представлению, смеётся настоящая семья.

От этого зрелища в самой глубине груди разверзлась зевающая боль — старая рана, прорвавшаяся в моё сердце в тот день, когда мать ушла из моей жизни и так и не вернулась, и которая никогда по-настоящему не затянулась.

Желание принадлежать. Когда-нибудь иметь собственную семью.

Когда-то в моей жизни уже мелькали проблески подобного — дружба, сложившиеся за годы, и тёмная страсть, которую я однажды по ошибке приняла за любовь. Но я знала: настоящая дружба и прочные узы требуют раскрыть сердце, обнажить душу, поделиться тайнами, которые сжимал у самой груди.

И в тот последний раз, когда я осмелилась быть настолько уязвимой, настолько открытой, человек, которому я по глупости доверилась, едва не уничтожил меня.

Словно уловив мой внутренний шторм, Максимиллиан резко перевёл взгляд на меня. Его улыбка погасла, и он подошёл, перешагнув через круг свечей, которые уже догорали и коптили22.

— Ты в порядке? — спросил он, всматриваясь в моё лицо.

Я моргнула, прогоняя жгучие слёзы, не желая, чтобы он их увидел.

— Всё нормально, — сказала я. — Я просто… перевариваю всё это. Сегодняшняя ночь была… слишком многим сразу.

— Последние несколько дней тоже были слишком многим, — согласился он, беря мою руку в свою. Он провёл большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, и боль в груди немного отпустила. — И нам ещё многое предстоит сделать, чтобы подготовить тебя к тому, что впереди. Ты готова начать?

Он будет твоим путеводным светом в этом путешествии. Голос Гекаты эхом отозвался в моих ушах, и я задумалась — это ли она имела в виду? Что именно Максимиллиан станет тем, кто вернёт меня к самой себе, отточит меня, превратит в оружие, которым я должна стать.

— Да.

Я сжала его пальцы, чувствуя, как крепнет моя решимость, и усмехнулась криво.

— Пойдём положим конец империи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАСПЛАТА

Казимир Инвиктус не считал себя человеком, склонным к порокам.

Но даже он видел притягательность Полуночного зверинца.

Наследный принц Ноксалиса развалился в бархатном кресле с высокой спинкой, запрокинув голову, пока рабыня-одержимая на его коленях подносила к его губам глотки кровавого вина из хрустального кубка.

Его цитриновые глаза медленно скользили по сцене, раскинувшейся перед ним, — чувственный пир, изысканная смесь светской роскоши и неукрощённой дикости. Высокие потолки с замысловатой лепниной нависали сверху, а роскошные люстры разливали тусклый, томный свет по гостям. Стены, задрапированные тёмными, тяжёлыми тканями, контрастировали с сочной зеленью искусственных лиан и экзотических растений, ползущих по краям и придающих всей этой роскоши почти джунглевое ощущение.

Между группами диванов и кресел возвышались позолоченные клетки на помостах — в каждой томилось экзотическое