Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Врач спросил что-то про рецепт, про дозировку.

— Сделай, как надо.

Я не хотел её залета.

Это не про отсутствие готовности и прочие отмазки — нам для начала между собой необходимо разобраться. Найти общий язык.

А ребёнок усложнит всё. Да и Василиной не просто, но оттого лишь интереснее.

Свадьба уже завтра, и дел не решённых дохуище.

Вернулся в комнату и оделся быстро. Не смотрел на неё, хотя кожей чувствовал каждый её вздох. Если я посмотрю — не уйду и начну всё сначала.

Надо, чтобы она проснулась одна. Чтобы почувствовала пустоту. Чтобы поняла — без меня холодно.

Я вышел и закрыл дверь.

В лифте меня трясло. Я сжимал кулаки, вгоняя ногти в ладони, чтобы не вернуться.

Спустившись вниз, сел в машину и набрал номер.

— Свяжись с Назаром. Скажи, что я хочу встретиться. Лично.

— Когда? — спросил голос в трубке.

— Сегодня. Через час.

Я нажал отбой и посмотрел в зеркало заднего вида. На заднем сиденье валялся пиджак, в котором я прилетел. В кармане — фотография, из-за которой всё началось.

Я достал её, посмотрел ещё раз.

Она и Назар. Вместе. Её глаза закрыты в поцелуе.

Сука.

Мои пальцы сжали снимок, смяли, разорвали пополам. Потом ещё раз. Ещё. Ещё, пока бумага не превратилась в мелкое конфетти, белые хлопья, которые посыпались на пол салона.

Я завёл двигатель и выехал из двора.

Пусть просыпается, приходит в себя. Пусть злится и ненавидит. Она будет плакать в душе, тереть тело мочалкой, сдирая с себя мои следы. А потом поймёт — это бесполезно.

Я внутри неё. В каждой клетке — никуда не денусь.

И завтра у алтаря я буду ждать её.

ГЛАВА 23

374 метра над землёй. Прозрачный пол, от которого у неподготовленных подкашиваются ноги.

Стены — панорамное остекление от пола до потолка, за ним — город, раскинувшийся светящимся нервным узлом. Сапфиры ночных огней, нити автомобильных трасс, рубиновые вспышки шпилей. Сегодня для гостей закрыт весь этаж, приглашены только избранные, только свои.

Пространство организовано как высокотехнологичный лаунж: чёрный глянцевый пол отражает огни города, мебель — прозрачный акрил и хромированная сталь, диваны — белоснежная кожа. Живые цветы — только белые орхидеи и протеи, воткнутые в геометрические кашпо из матового алюминия. Никаких свечей — только умный свет, который меняет оттенки в такт музыке.

Оркестра нет. Вместо него — диджейский пульт, за которым сегодня сам Соломон. Из динамиков льётся глубокий техно-хаус с едва уловимыми нотками струнных — саундтрек ночного мегаполиса.

Гости — сливки современной элиты: топ-менеджеры госкорпораций, владельцы IT-гигантов, блогеры с аудиторией в миллионы, футболисты, актрисы. Женщины в платьях от Готье и прочих легендарных дизайнеров, мужчины в расслабленных костюмах свободного кроя без галстуков — новая эстетика денег, где показная небрежность стоит дороже любой парадности.

В центре зала — имитация алтаря. Инсталляция современного искусства: два параллелепипеда из цельного стекла, подсвеченные изнутри белым неоном. Между ними — тонкая лазерная нить, пульсирующая в ритме сердца. Символ связи, которую невозможно разорвать.

Я стоял напротив прозрачной стены, но не видел панорамы. Все чувства вывернуты внутрь, сконцентрированы на одной точке — на дверях лифта.

На мне — костюм от Вриони последней коллекции. Чёрная шерсть с сатиновым отливом, идеально скроенный пиджак с мягкими плечами, без жилета, на голое тело — только глубокий V-образный вырез, открывающий ключицы и мышцы груди. Брюки узкие, с идеальной линией стрелки. Лакированные челси без шнурков. На запястье — часы с чёрным керамическим корпусом. Их тяжесть — единственное, что меня заземляет. Кольца я постоянно теребил в кармане брюк — два платиновых обруча без единого камня, минимализм чистой воды. Внутри гравировка: «А.С. → В.Р. Eternity» и «В.Р. → А.С. Eternity». Металл уже изрядно нагрелся.

Они опаздывали. Пятнадцать минут растянулись в резину, длиною в вечность.

Я дал ещё пять минут — ей и себе.

Каждая утекающая секунда отзывалась ударом молота по наковальне. Грудная клетка трещала от натиска сердца, херачившего отбойником, а горло стягивало невидимым ошейником.

Я не показывал волнения — стоял каменным изваянием, с самым непроницаемым лицом. Но внутри — ураган, сметающий все рациональные мысли, оставляющий только чистый, животный инстинкт: дождаться. Увидеть. Обладать.

Музыка нарастала. Толпа у пульта колыхалась, но я не смотрел туда. Мой взгляд был прикован к стеклянным дверям лифтов. Они матовые, непроницаемые, и это бесило.

И вот — двери расходятся.

Первыми выходят организаторы. Команды лучших свадебных агентств страны — девушки и парни в чёрных комбинезонах, с гарнитурами в ушах, с планшетами в руках. Они рассыпаются по периметру, проверяя каждый угол.

За ними — видеооператоры с камерами, закреплёнными на дронах, которые бесшумно парят под потолком. Их гул — как рой надоедливых мух. Я их не замечаю.

Потом гости расступаются.

Из лифта выплыла Марианна. Как всегда утончённая, впечатляющая, выделяющаяся из общей массы. Мысль, мелькнувшая на периферии сознания: Дарию повезло. И вполне объяснимо, почему брату сорвало башню, увидев её впервые. На ней — комбинезон из шёлка цвета шампань, свободный, с огромными рукавами, и массивные украшения из белого золота. Волосы распущены, уложены лёгкими волнами. Она улыбается, но в глазах тревога. Мы встречаемся взглядами, и я адресую ей лёгкий кивок. Она принимает его как обещание.

Следом — Лидия в элегантном чёрном платье с кружевом по белому шёлку, на плечах — палантин из перьев марабу. Она держится с достоинством, её благородство и порода вбиты в ДНК. Лидия, как и я, не сводит взгляда с лифта, откуда вот-вот появится дочь.

Рядом с ней — маленький Демид. Он серьёзен, как маленький взрослый, но в глазах — восторг и любопытство. Он вертит головой, разглядывая дронов, неоновые огни, толпу знаменитостей.

Музыка меняется. Техно-хаус уходит на второй план, вступает малый струнный ансамбль — четыре виолончели, спрятанные за диджейским пультом, начинают играть кавер на «Experience» Людовико Эйнауди.