Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Лира Велена

Шах и мат. Любовь Сатарова

ГЛАВА 1

Дверь захлопнулась за ней с приглушённым, но роковым щелчком.

Звук, короткий и бесповоротный, как щелчок предохранителя, отдался эхом в гробовой тишине кабинета. Точка. Приговор вступил в силу. Я застыл, впитывая тишину. Ждал, пока её шаги не растворятся в безмолвии коридора, пока не стихнет сдавленный шум механизма лифта. И только тогда, через силу, будто разгибая сведённые судорогой мышцы, разжал пальцы. На тёмной коже кресла зияли четыре безобразные вмятины — глубокие, рваные, будто следы когтей. Я смотрел на них со странным, почти клиническим любопытством, пока в ушах снова не зазвучал её голос, бивший по нервам наотмашь. «Меня просто выворачивает от твоей показной порядочности». Гребанные слова повисли в воздухе, отточенные и беспощадные. Они били не в гордыню — они вонзались в самое нутро. В вечно сочащуюся рану, которая никак не заживала. Я подошёл к панорамному окну, и мир предстал в своей равнодушной красе. Закат догорал багровым пеплом, кляксами растёкшимся по грязно-сизому горизонту. Город внизу зажигал свои бездушные огни, мириады звёзд в бетонных стенах. У каждого здесь своя драма, своя война, и своя тихая гибель. «Порядочность». Какое жалкое, какое лицемерное слово. Оно ничего не значило ни в тот злополучный день, ни сейчас. Я сомкнул веки, и из-под них проступил её образ. Стойкая. Сильная. Не с иссечённой болью, с глазами и голосом, полным жгучей ненависти. А та. Та, что явилась ко мне тогда, одурманенная наивной, хрупкой надеждой. С тем самым «небом в глазах», которое мне предстояло разбить в дребезги собственными руками. Тогда это казалось единственным выходом. Багир только что узнал приговор — жестокий.

Без права на вето.

Мы сидели в этом же кабинете, в той же темноте со светом настольной лампы. Нераспечатанная бутылка коньяка стояла нетронутой — слишком яростный спор между нами завязался. «Она не переживёт этого, Аким, — голос моего друга, моего названого брата, был тихим и страшно спокойным. Спокойствием человека, уже обречённого. — Она сильная, но её сила — в открытости. А этот мир… он её сожрёт с потрохами в первый же день, как только я закрою глаза. Ей нужна броня. Ей нужен… ты». Я изначально отказался. Резко и грубо. Потому что уже видел этот путь во всей его неприглядной ясности. Видел ту ловушку, в которую мы загоним её сами. И свою роль — роль палача, холодного стратега, который будет ломать её душу ради спасения её же жизни. Но Багир был непреклонен. Он не просил — он завещал. Последним шёпотом, как искупление вины за то, что оставляет её одну, за их несбывшиеся планы с Лидией. «Ты единственный, кому я доверю её жизнь. Не счастье — жизнь. Потому что счастье… его, возможно, и не существует в той суровой реальности, куда ей предстоит шагнуть». И он был прав. Хотя отчасти. План был простым и чудовищным в своей изощрённости.

Сначала — оттолкнуть. Заставить возненавидеть так сильно, чтобы презрение стало её опорой, её топливом на первое время.

А потом, спустя положенный срок, — предложить сделку.

Я согласился. Потому что был должен ему всем. И из-за неё. Потому что даже тогда, вышвыривая её за дверь той убогой квартиры и глядя вслед её шатающейся походке, потерянной фигуре в темноте, чувствовал, как внутри разрывается на части что-то впервые ожившее во мне, кричащее от бессилия и стыда. Я соглашался не на сделку. Я подписывался под собственной, растянутой на месяцы казнью. Под медленным удушьем от вины и необходимости быть тем, кого она презирает больше всех на свете. Сегодняшняя встреча дошла до кульминации этого маскарада. Я отыграл свою роль безупречно — непоколебимая скала, бесстрастный расчёт. Я держался до самого конца. Сносно. И всё же... до того, пока она не спросила, глядя прямо в душу:

«Ты сейчас сказал правду? Всю?»

В этот миг вся моя хлипкая конструкция — карточный домик из контроля и цинизма — рухнула с оглушительным треском. Сквозь руины хлынуло похороненное заживо: призрак её сломленного взгляда, привкус её губ, на которые у меня больше не было права, оглушительный рёв собственного предательства.

Я сказал правду. Всю, какую только мог выговорить. Ту, что не впишется ни в один бизнес-план, ни в какую стратегию. Ту, что свелась к жалкому, человеческому: «Я устал врать».

И это моя единственная, крошечная победа в долгой войне с самим собой. Безоговорочная капитуляция. Внезапная вибрация мобильного разорвала тишину. На ослепительном экране — «Адель». Я не стал поднимать, не видел смысла.

Мы всё уже обсудили. Наши переговоры были ещё более бесстрастными, чем сегодня с Василиной.

Адель — великолепный стратег. Она поняла всё с полуслова, просчитала выгоды и потери, кивнула.

Наш брак давно превратился в успешный совместный актив. Его ликвидация была лишь вопросом времени и удобного момента. Никаких слёз, никаких претензий.

Только лёгкая, едва уловимая усмешка в уголках её губ, когда я сказал, на ком женюсь. «Интересный реванш, Аким, — подвела она итог. — Надеюсь, она разобьёт тебе сердце так же профессионально, как ты когда-то разбил её. А потом моё. Это было бы… поэтично. И справедливо». Возможно, она права.

Я отвёл взгляд от окна, и он наткнулся на серебряную ручку, одиноко лежащую на столе.

Подарок от Багира. «Пиши свою судьбу сам», — сказал он, вручая её.

Горькая, чёрная ирония.

Я не писал свою судьбу. Я лишь ставил подписи под приговорами. Сначала — под её. Теперь — под своим. Год. Она думает, это срок нашей сделки. Для меня это срок приговора.

Год, чтобы сделать её неуязвимой.

Год, чтобы передать ей всё, что знаю, вложить в неё всю свою мощь, превратить в настоящую королеву, способную править одна.

И год, чтобы каждый день видеть в её глазах ненависть, смешанную с вынужденной благодарностью. Год самоистязания.

А что потом? Василина говорила, что это её жизнь. Она ошибается. С того самого разговора с Багиром это перестало быть просто её жизнью. Это стала наша общая судьба.

Переплетённая