Миг столкновения - Эмери Лорд

– А в рай ты веришь, Джонас?

Сама себя я считаю неверующей в Бога, потому что в церковь не хожу. Но и других за это не осуждаю. Пусть себе верят, лишь бы вреда не было. Только, если я в Бога не верю, почему я регулярно обращаюсь к некоему высшему существу? «Помоги», – прошу я шепотом. А то, бывает, злюсь за свою судьбу на высшее существо. «Это же несправедливо! – говорю. – Ужасно несправедливо. За что ты так со мной?» Выпадают дни, когда я верю в реинкарнацию, а иногда – и в рай, каким его описывают взрослые малым детям – с золотыми улицами, ангельскими хорами и вечным счастьем. А бывает, я ни во что не верю, потому что жизнь – вроде хода, который червяк в яблоке проел, и ничего не исправишь, и никто нам, людям, не поможет.

– Мне бы хотелось верить в рай, – после паузы говорит Джонас.

– Хотеть и верить – разные вещи.

– Да, разные.

Он вздыхает. Похоже, эта мысль его посещает с мучительной регулярностью.

– Я и сам знаю.

Вот так ему, так. Я из него высосала энергию, он теперь даже улыбку натянуть не сможет. Вообще, если хочется человека добить, я лично рекомендую разговоры о смерти и Боге. Действует безотказно.

Волны накатывают на скалы и разбиваются вдребезги; накатывают и разбиваются. Грудная клетка грозит дать трещину с левой стороны. Сердце – странная зверушка. Поглядеть – просто толстая мышца с несколькими трубками. Иногда мне кажется, что мое сердце сделано из резины, а жизнь растягивает его, крутит, вертит, вот оно и корчится от боли. Именно поэтому львиная доля времени, которое я провела на этой планете, наполнена болью. Наверно, лучше было бы иметь фарфоровое сердце. Чуть что – оно падает и разбивается. И не стучит больше. Все, конец. Так нет же. Мир его когтит, а оно от боли заходится, кровью истекает, но продолжает колотиться.

Сильвия нюхает цветы, чихает. Подползаю к Джонасу, устраиваюсь у него на коленях. Забираюсь на колени, как маленький ребенок. Джонас обнимает меня, я прижимаюсь щекой к его теплой шее. Не важно, в какой рай ты веришь – все равно твое время на земле рано или поздно истечет. Важно только одно: вслушиваться в шум прибоя, в крики птиц, что парят над Тихим океаном. Да, только это. А еще – чувствовать, как пульсирует под твоей щекой артерия на мальчишеской шее; а еще – вдыхать океанский воздух. Пока можешь, конечно; пока тебе позволено. Пока время не вышло.

– Джонас, – шепчу я. – Можешь ты сегодня ко мне прийти? Ночью?

Он отвечает почти без раздумий:

– Могу. Главное, предупреди Сильвию, чтоб шум не поднимала.

* * *

Я впускаю Джонаса, когда мама уже закрылась у себя в спальне. Лежим на смятых простынях. Пушистый бок спящей Сильвии ходит ходуном в изножии кровати. Сильвия похожа на пончик, щедро посыпанный сахарной пудрой. Мы с Джонасом долго не можем заснуть, возимся, по ухабистой дороге продвигаемся к умиротворению. Мы похожи на дымок над чашкой чаю – вертимся, выгибаемся, меняемся местами. Нет нам покоя.

Наконец моя голова ложится ему на плечо, и я слышу, как его дыхание замедляется и губы чуть раскрываются, словно у спящего ребенка.

– Джонас, – зову я шепотом, чтобы проверить, уснул он или нет.

– Все в порядке, – отвечает Джонас, не открывая глаз, не просыпаясь. – Все в порядке.

Даже во сне он бормочет эти слова, будто столько раз произносил их, что они у него теперь – настройка по умолчанию. Сколько ему боли выпало; сколько любви хранится в его щедром сердце. Оно дало трещину, а Джонас все-таки еще шире его раскрывает, чтобы и меня тоже впустить. Наверно, ему очень больно, и дань слишком велика, и запасы не бесконечны, их уже так мало осталось.

Сонный Джонас продолжает меня обнимать. Даром что он в бессознательном состоянии – я под его защитой. Так мы лежим, и недорасписанный потолок спальни смотрит на нас.

От этой мысли сердце наполняется, разбухает – чтобы разбиться, не выдержав.