Игрушка для мажора - Карина Рейн

Тот же день

Не понимаю, зачем мне вообще нужна рядом какая-то девчонка, которая будет путаться под ногами. Единственная причина, по которой я ждал своего совершеннолетия — отвязаться от контроля родителей, который уже начал бесить. Я не сопливая десятилетняя девочка, за которой надо следить тридцать восемь часов в сутки, и раз уж мои родители до сих пор не получили ни одного предупреждения от полиции, это кое о чём говорит. Хотя в последнее время так и подмывало отжарить какую-нибудь лютую хрень, чтобы потом даже потомкам было стыдно вспоминать — чисто для того, чтобы насолить родителям.

И мы с друзьями, в общем-то, неплохо справлялись с тем, чтобы создать хороший фундамент для «отжарки».

Правда, друзья — это слишком громко сказано; конечно, как компания, Марк Климов и Ян Терский были самое то, но я терпеть не мог обоих: один был слишком высокого мнения о себе, а второму было совершенно на всё пофиг — даже если дело касалось непосредственно его самого. Конечно, я тоже знал себе цену и особо не парился ни о чём, но эти двое ходили по краю.

Дальше только дурка, хотя по-хорошему Климова можно было закрывать уже сейчас.

Я мог бы с ними не общаться; мог бы не общаться вообще ни с кем — просто палить покрышки на своей «Audi A7 Sportback Ultra Nova GT» — таких в России, кстати, всего пятнадцать штук — клеить цыпочек и гасить «Xbox One X», но это довольно скучно.

Особенно если отсутствует источник адреналина — разве что шарахнет током, ибо я уже задёргал провод от приставки в хлам.

Вообще, живя в шкуре любимого сына заместителя мэра города и имея возможность получить вообще что угодно — любую хрень, хоть камни с Марса — видит Бог, я каждый день пытаюсь не сдохнуть от скуки. Пару раз мы с парнями пробирались на территорию периметра и даже доходили до стены, что отделяет окраину, но блюстители порядка обломали весь кайф; спалили нас, как сопливых детей из ясельной группы «Солнышки», так что пришлось в срочном порядке уносить оттуда свои задницы. А всё потому, что в деревянные дрова бухой Клим без конца ронял на гравий пустые консервные банки, которые хотел пошвырять через стену; в тишине они при падении издавали такой жёстко бьющий в башню звук — будто игрушечная обезьяна в ушах ошалело гремела своими тарелками.

Иногда в качестве развлечения я разгонялся до ста восьмидесяти километров на своей малышке; было даже плевать, врежусь ли я куда-то или сделаю фарш из парочки пешеходов — просто хотелось выпустить пар, потому что иначе буквально выпрыгиваешь из собственной кожи.

Наверно, это какая-то болезнь у таких, как я.

— Ты был в «Утопии», сын? — вместо приветствия произносит мать, когда я прохожу сквозь гостиную к лестнице.

Ну, твою ж медь, сама отправила меня туда в несусветную рань, нахрен теперь спрашивать?..

— Был, — бурчу в ответ. — Геннадий Иванович тебе привет передавал.

Я имею в виду Геннадия Ивановича Полякова — своего отца и одного из основателей «Утопии» — самого дурацкого вложения средств на мой чисто непрофессиональный взгляд; его основная работа — быть заместителем мэра, а корпорация, скорее, была как хобби. Я всегда называю отца по имени-отчеству, когда злюсь — а я зол практически постоянно. Он это знает и вечно хмурится при виде меня — типа, я должен ему земной поклон делать, а вместо этого с недовольной рожей хожу. Но вся суть в том, что они оба — что он, что мать — дали мне всё, кроме себя самих; за свои восемнадцать лет я побывал в семнадцати зарубежных странах, имею всевозможные примочки двадцать первого века и могу открыть любую дверь — и это совсем не метафора. Только лучше бы они были такими же отличными родителями, какими являются руководителями и иконами стиля.

Сплошная тошнотворная показуха.

— Ты ведь знаешь, твой отец не любит, когда ты так его называешь, — хмурится мама.

— А ты знаешь, что должна была раньше вбить в мою голову хорошие манеры, — хмыкаю. — Так что всё, что происходить теперь — исключительно ваши с ним косяки.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то ещё — не знаю, надавить авторитетом, например — но я взлетаю по ступенькам на второй этаж и скрываюсь в коридоре, ведущем в моё — отдельное — крыло. В комнате швыряю в стену ключ от тачки и скидываю на пол кроссовки; хочется вообще разнести всё, что видел глаз, но вместо этого я стискиваю кулаки: раздражает эта её манера включать функцию матери, когда она ни черта не разбирается в настройках.